-- Ты вправду хочешь? Во вѣдь для этого тебѣ надо себя совершенно передѣлать. Учиться, читать, и читать не однѣ только побасёнки.
-- Читать Прудона, безнадежно промолвила Васюта.
-- Не одного Прудона... Видишь-ли, Васюта, я иного о тебѣ думалъ эти дни, очень много. Ты мыслишь еще по-ребячески: жизнь твоя пустая, но у тебя сердца много, и есть у тебя огонекъ, а съ этими задатками ты можешь выйти на другую дорогу. Я помогу тебѣ, и не только я, но другіе, тѣ, съ которыми я-бы хотѣлъ тебя сблизить.
Лёвка остановился.
-- Слыхала-ли ты, продолжалъ онъ, понижая голосъ и съ напряженіемъ вглядываясь въ синевато-мглистую даль,-- слыхала-ли ты о тѣхъ, которые всю жизнь свою посвятили на служеніе народу?.. Да, ты слыхала... При мнѣ на дняхъ у васъ говорили о нихъ, и называли съумашедшими. Они не подозрѣвали, что на однимъ столомъ съ ними сидитъ одинъ изъ такихъ съумашедшихъ.
-- Лёва, ты?! со страхомъ прошептала Васюта.
-- Да, я. Тебѣ я скажу... Ты должна это знать, и ты должна знать, что я это съумашествіе не промѣняю на ихъ тупое самодовольство. Нѣтъ, не промѣняю. И ты это поймешь, когда... когда соединишься съ нами.
Васюта, блѣдная, холодная, съ жаднымъ нетерпѣніемъ ловила каждое слово. Его голосъ, пониженный до полушопота, производилъ на нее неотразимое дѣйствіе и заставлялъ всю кровь ея приливать въ сердцу.
Волненіе не дало ему продолжать. Рука его до боли сжимала похолодѣвшую руку Васюты, но Васюта не чувствовала боли. Она не вполнѣ понимала смыслъ его тревожныхъ, несвязныхъ словъ, но въ его сдавленномъ дрожащемъ голосѣ, въ его блѣдномъ взволнованномъ лицѣ было что-то такое, что проникало ее и страхомъ, и благоговѣніемъ, и какимъ-то сладостно-тревожнымъ предчувствіемъ намѣченной имъ многострадальной жизни.
Лёвка хотѣлъ продолжать, но голосъ не повиновался ему. Онъ притянулъ ее въ себѣ и обнялъ ее. Никогда еще въ душѣ его не было столько мягкости и нѣжности въ ней, какъ въ эту минуту. Васюта поняла это безъ словъ и, довѣрчиво прижавшись къ нему, положила голову ему на плечо.