-- Какъ-такъ! Наполнимъ по-крайней-мѣрѣ эту корзину. Людмила Павловна похвалитъ насъ.
Васюта отрицательно покачала головой.
-- Аль взаправду разгнѣваться изволили? Эхъ, Васюта!
Васюта, не глядя на него, ловко какъ котенокъ, спустилась на нижній сукъ и оттуда спрыгнула на землю. Левка, стѣсняемый корзиной и длинными ногами, неловко слѣзалъ съ лѣстницы.
-- Придержи немного корзину, замѣтилъ онъ, вставъ, наконецъ, на нижнюю ступеньку. Не получивъ отвѣта, онъ оглянулся. Васюта исчезла.
"Разобидѣлась! подумалъ Лёвка.-- Какая она стала недотрога!"
IV.
Жаркій іюльскій день заканчивался тихимъ, яснымъ вечеромъ. Послѣдніе лучи заходящаго солнца разметались пурпурными снопами по безоблачному небу, заливая его на далекомъ пространствѣ алымъ заревомъ; степь -- широкая, волнистая, выжженная полдневнымъ зноемъ, горѣла какъ въ огнѣ. Въ густомъ, дымчато-золотистомъ облакѣ пыли возвращалось домой стадо. Покрикиванье чабановъ, блеянье овецъ и лай овчаровъ сливались съ гнусливымъ пѣніемъ муэцзина, призывавшаго съ минарета правовѣрныхъ къ вечерней молитвѣ.
Филиппъ Антоновичъ сидѣлъ, по обыкновенію, въ ожиданіи ужина, на крылечкѣ и съ одобрительной улыбкой слушалъ стоявшаго около него молодого человѣка въ сѣрой полотняной блузѣ. Молодой человѣкъ былъ пріѣхавшій изъ-за-границы художникъ, сосѣдъ Голубиныхъ по имѣнію, задумавшій вперине посѣтить ихъ. Ловка сидѣлъ тутъ-же, но въ разговоръ не вмѣшивался.
-- Да, надоѣло-таки таскаться на чужбинѣ, говорилъ молодой человѣкъ.-- Хочу пожить на родинѣ. Къ стыду своему долженъ признаться, я и не подозрѣвалъ, что эта часть Крыма такъ хороша! У меня осталось самое смутное воспоминаніе о здѣшнихъ мѣстахъ. Столько лѣтъ болтался за-границей, когда подъ рукой нетронутая почва!