"Но затѣмъ, когда крѣпость пала, роли рѣзко измѣнились, и г. Субботинъ попалъ тогда въ число представителей русской военно-медицинской администраціи въ "японскую больничную комиссію", гдѣ сумѣлъ какимъ-то способомъ снискать къ себѣ расположеніе побѣдителя. И тутъ -- не въ похвалу ему будь сказано -- онъ сталъ уже вымѣщать, на комъ попало, свою злобу и, въ свою очередь, оттирать назначеннаго генераломъ Стесселемъ исправляющимъ должность инспектора госпиталей доктора медицины Крживецъ и не допускать его въ означенную комиссію. Подобное дѣйствіе было уже само по себѣ неправильно, но оно стало вскорѣ прямо преступнымъ въ виду того, что лекарь Субботинъ, будучи мало свѣдущимъ въ хозяйственныхъ вопросахъ, окончательно пренебрегъ этою частью въ обсужденіи ея комиссіею. Слѣдствіемъ сего было то, что наши люди гибли отъ безобразнаго обхожденія съ ними въ японскихъ больничныхъ трущобахъ, куда ихъ перемѣщали изъ нашихъ госпиталей и больницъ, съ согласія, между прочимъ, и члена японской больничной комиссіи того же Субботина.
"Долгое время протесты и настоянія вышеупомянутаго инспектора госпиталей и меня самого, какъ представителя Краснаго Креста, не помогали, такъ какъ японцы, незнакомые съ нашими административными порядками, требовали, очень естественно, чтобы русскія медицинскія власти сговорились между собою раньше, чѣмъ входить съ ними въ обсужденіе вопросовъ, касающихся нашихъ больныхъ. Между тѣмъ, г. Субботинъ, съ одной стороны, препятствовалъ инспектору госпиталей въ исполненіи имъ своего дѣла, а съ другой -- самъ этого дѣла не дѣлалъ; страдали же отъ этого наши больные.
"И вотъ, на этой-то почвѣ возникло мое съ нимъ столкновеніе, о которомъ онъ упомянулъ въ своемъ показаніи передъ судомъ.
"Желая положить конецъ столь преступному и позорному для насъ положенію, я пригласилъ къ себѣ гг. Крживца и Субботина, при чемъ болѣе часа убѣждалъ послѣдняго согласиться на законное ходатайство перваго о допущеніи его въ "санитарную комиссію". Я просилъ его оставить въ сторонѣ неумѣстное самолюбіе и вспомнить о судьбѣ нашихъ несчастныхъ страдальцевъ; указывалъ на ужасную отвѣтственность, падающую на насъ вслѣдствіе нашихъ постыдныхъ несогласій жертвою коихъ становятся неповинные въ нихъ герои защиты. Но ничѣмъ не удалось его тронуть, и онъ остался непоколебимъ въ своемъ мелочномъ и черствомъ эгоизмѣ. Тогда я всталъ и, указавъ ему на дверь, объявилъ, что, въ виду его поведенія, порываю съ нимъ всякія отношенія и впредь съ нимъ незнакомъ. Вотъ и все, что произошло. Свидѣтелемъ этого случая былъ и. д. инспектора госпиталей, докторъ Крживецъ, котораго, какъ выше сказано, я пригласилъ къ себѣ одновременно съ бывшимъ крѣпостнымъ врачомъ Субботинымъ, въ надеждѣ уладить ихъ отношенія и сговориться о совмѣстныхъ дѣйствіяхъ, съ цѣлью упорядочить, наконецъ, вмѣшательство японцевъ въ содержаніе и печеніе нашихъ больныхъ.
"Съ тѣхъ поръ я съ г. Субботинымъ болѣе не говорилъ, тѣмъ болѣе что вскорѣ удалось убѣдить и самихъ японцевъ въ его неправотѣ и устроить, помимо его, все дѣло, согласно моему желанію. Но, однако, я счелъ нужнымъ -- для вящаго его назиданія и вразумленія относительно моего взгляда на его поступокъ -- написать ему тогда же письмо, въ которомъ высказалъ весьма опредѣленно, что на его совѣсти лежитъ не мало напрасныхъ страданій и смертей среди нашихъ несчастныхъ больныхъ и раненыхъ, и что онъ этимъ навлекъ на насъ лишній разъ по"зоръ въ глазахъ японцевъ, а самъ -- заслужилъ презрѣніе со стороны всѣхъ русскихъ. Черновикъ этого письма моего къ г. Субботину, вѣроятно, найдется у меня, если, паче чаянія, оно вышло у него изъ памяти. Впрочемъ, свое осужденіе бывшему артурскому крѣпостному врачу Субботину -- равно какъ и другимъ его товарищамъ по больничной комиссіи -- я выразилъ впослѣдствіи еще въ своемъ отчетѣ о дѣятельности Краснаго Креста въ Портъ-Артурѣ.
"Въ виду вышеизложеннаго я счелъ долгомъ протестовать передъ верховнымъ воен.-уголовн. судомъ противъ несправедливыхъ обвиненій, взведенныхъ на Красный Крестъ и на меня лично бывшимъ Портъ-Артурскимъ крѣпостнымъ врачомъ, пекаремъ Субботинымъ, и просить настоящее мое заявленіе приложить къ дѣлу и огласить наравнѣ съ показаніемъ моего противника, въ видахъ осуществленія моего права защиты и удовлетворенія чувства справедливости, нарушеннаго оглашеніемъ на судѣ односторонняго обвиненія одного свидѣтеля другимъ въ отсутствіи перваго. Но, какъ выше сказано, судъ встрѣтилъ къ исполненію моей просьбы формальное препятствіе, вслѣдствіе чего мнѣ остается лишь обратиться къ печати,.
Бывшій главноуполномоченный россійскаго общества Краснаго Креста на Квантунѣ И. Бадашевъ.}.
Полковникъ Тыртовъ.
Ярко освѣщаетъ также положеніе дѣлъ въ Артурѣ и личности его главныхъ начальниковъ показаніе другого свидѣтеля, исп. об. военнаго прокурора во врем. воен. судѣ въ Портъ-Артурѣ, полк. Тыртова. Такъ же, какъ и подполк. Вершининъ, свидѣтель, иллюстрируя свое показаніе фактами, называетъ отношеніе ген. Стесселя къ гражданскому населенію Портъ-Артура "презрительнымъ". Отъ этого презрительнаго отношенія не избавляло гражданъ Артура даже вступленіе ихъ въ ряды дружинъ. Вообще, какъ умѣлъ ген. Стессель объединить дѣло обороны въ своемъ лицѣ, свидѣтельствуетъ его собственное признаніе, очень характерное. Онъ говорилъ, что ему очень трудно оборонять Артуръ, такъ какъ приходится воевать на пять фронтовъ: съ японцами, съ комендантомъ, съ начальникомъ эскадры, командиромъ порта и гражданскимъ комиссаромъ. Въ созданіи такой невозможной обстановки для своей дѣятельности свидѣтель винитъ самого ген. Стесселя, какъ человѣка, грубаго, безтактнаго и невѣжественнаго въ военномъ дѣлѣ. На нижнихъ чиновъ ген. Стессель производилъ впечатлѣніе своей фигурой и голосомъ. Что касается офицеровъ, то многіе изъ нихъ, знакомые съ ген. Стесселемъ по китайскому походу, не питали къ нему никакого довѣрія и относились къ нему отрицательно. Свидѣтельствуя о довѣріи, которое внушалъ ген. Смирновъ своимъ солиднымъ военнымъ образованіемъ, полковникъ Тыртовъ особенно подчеркиваетъ тактичность ген. Смирнова по отношенію къ ген. Стесселю. На свидѣтеля, какъ и на многихъ другихъ офицеровъ, хорошо знавшихъ взаимныя отношенія главныхъ начальниковъ, произвела большое впечатлѣніе рѣчь, сказанная генер. Смирновымъ на парадѣ войскамъ, въ честь новаго генералъ-адъютанта Его Императорскаго Величества. Что касается ген. Фока, то его считали настолько страннымъ человѣкомъ, что, по словамъ свидѣтеля, дали ему прозвище "сумасшедшаго муллы". Въ военные его таланты не вѣрили, а послѣ Цзиньчжоу всѣ стали относиться къ нему отрицательно, какъ къ боевому генералу. На похоронахъ Кондратенко свидѣтель слышалъ выраженія недоумѣнія: почему начальникомъ сухопутной обороны назначенъ ген. Фокъ, а не ген. Горбатовскій, и тогда же стали говорить, что дни крѣпости сочтены. А когда укрѣпленія стали падать одно за другимъ, всѣ говорили, что пошла въ ходъ "фоковская тактика".
Еще до 16-го декабря, завѣдующій хозяйствомъ 14-го полка, капитанъ Протопоповъ, говорилъ свидѣтелю, что есть вѣрный признакъ, что скоро крѣпости настанетъ конецъ: г-жа Стессель укладываетъ вещи и изъ полка потребованы слесари и плотники. Впослѣдствіи свидѣтель видѣлъ на желѣзнодорожной станціи 70 мѣстъ вещей ген. Стесселя, "запакованныхъ такъ, что могли выдержать не одно кругосвѣтное плаваніе".