-- Стой!-- приказываетъ фельдфебель.-- Я изъ носилокъ выйду...
Двое поворачиваютъ назадъ...
Я не пишу исторіи ляоянской битвы. Я не описываю событій въ ихъ послѣдовательномъ развитіи по диспозиціямъ или вопреки ихъ. Я хочу только сказать о томъ, какъ они дрались... Какъ они умирали... И я передаю только тысячную долю того, что видѣлъ и слышалъ на полѣ ляоянской битвы 17 и 18 августа 1904 года. Всѣ эти разсказы, летая изъ конца въ конецъ, передаваясь изъ устъ въ уста, вызывали на глаза слезы умиленія и восторга, и, пробуждая въ сердцахъ стремленіе не отстать отъ другихъ, не посрамить и себя, создавали атмосферу героизма, насыщали воздухъ не только запахомъ крови, но и ароматомъ высокихъ, благородныхъ качествъ человѣческой души. И я чувствую, что здѣсь все это выходитъ блѣдно сравнительно съ тѣмъ подъемомъ души, который былъ тамъ,-- который едва ли поддается передачѣ словами, который волнуетъ и теперь при одномъ воспоминаніи, мѣшаясь съ негодованіемъ противъ тѣхъ, которые ничего этого не видѣли, не слышали и не чувствовали.
* * *
Разсвѣтъ 18-го августа засталъ меня въ раіонѣ 10-го корпуса, куда я прибылъ наканунѣ вечеромъ.
Ночь прошла спокойно. Относительно, конечно. Въ душной фэанзѣ, взволнованному всѣми впечатлѣніями минувшаго дня, мнѣ спалось плохо, урывками... И каждый разъ, когда я просыпался, я слышалъ трескотню ружейной перестрѣлки... Она не умолкала... Ждали атакъ -- ихъ не было... Утро настало, ясное, свѣтлое, солнечное -- и спокойное, тихое... Послѣ вчерашняго грохота канонады по всему южному фронту, рѣдкій артиллерійскій огонь противника сегодня противъ позиціи корпуса можно было назвать тишиной...
Стало извѣстно, что за ночь японцы отступили... Отъ начальника лѣвофланговаго участка позиціи корпуса генерала Васильева пришла даже просьба разрѣшить ему атаковать отступающаго противника. Для этой цѣли онъ просилъ его усилить хотя бы двумя батальонами.
Генералъ Случевскій колебался. Идея наступленія атаки обезсиленнаго противника носилась въ этомъ чистомъ, свѣжемъ, бодрящемъ воздухѣ ранняго утра... Она была въ умѣ и сердцѣ каждаго, пережившаго первый день ляоянской битвы и послѣ благополучно проведенной ночи весело и радостно смотрѣвшаго въ лицо второго дня... Но пріученный къ вмѣшательству командующаго арміей въ каждый его шагъ, въ каждое его распоряженіе, въ передвиженіе каждаго баталіона, Случевскій не рѣшился распорядиться самостоятельно. Онъ донеси, о просьбѣ Васильева Куропаткину,-- тотъ отказалъ.
Но до полученія этого отказа, Васильевъ уже продвинулся впередъ -- занялъ двѣ деревни (Татунцзы и Хатуай), прогналъ японцевъ артиллерійскимъ огнемъ изъ третьей (Сіачунцзы) и намѣревался теперь идти дальше, донося, что это "отнюдь не рискованно..." Онъ хотѣлъ фактомъ своего успѣха подкрѣпить свою шросьбу о присылкѣ подкрѣпленія и сломить колебанія корпуснаго командира въ разрѣшеніи ему наступать.
Но было уже поздно. Отвѣтъ Куропаткина былъ на лицо и пресѣкалъ развитіе успѣха.