Мы всѣ также обнажаемъ головы и смотримъ на эту сѣрую безформенную массу, словно желая, сквозь солдатское сукно одѣяла и тѣлесную оболочку убитаго, заглянуть въ его казавшееся намъ тогда застывшимъ сердце и отгадать и пережить все то, что только что имъ было пережито въ этомъ аду, куда мы направляемся.
Нѣсколько секундъ стоимъ мы молча надъ этимъ тѣломъ; стоитъ командующій, стоитъ его большая свита, стоятъ четыре носильщика, не зная, идти ли имъ дальше, или поставить носилки на землю. Потомъ, какъ то сразу всѣ двигаются, каждый своей дорогой:
Ѣдемъ дальше, громыхая, рысью, догоняетъ насъ одно орудіе. Мы всѣ сворачиваемъ съ узкой дороги и останавливаемся, чтобы пропустить его. Впереди молодецъ-фейерверкеръ. Его лошадь волнуется. Она то хочетъ перейти въ галопъ, то вертится на мѣстѣ, то идетъ рысью. Конь чуетъ опасность, изъ которой только что вышелъ и въ которую вновь возвращается. Всадникъ по наружности спокоенъ. Завидѣвъ командующаго арміей, онъ пріосанивается въ сѣдлѣ, беретъ лошадь въ шенкеля, натягиваетъ поводъ и зычно, какъ на учебномъ плацу, командуетъ: "смирно, равненіе налѣво!" И головы уносныхъ и посаженной на орудія прислуги быстро поворачиваются по командѣ. Куропаткинъ здоровается съ ними и спрашиваетъ:
-- Откуда и куда?
-- Опять на позицію. Лафетъ подмѣняли ваше...-- кричитъ на ходу фейерверкеръ и конецъ его словъ тонетъ въ грохотѣ орудія.
-- Съ Богомъ, братцы!-- говоритъ имъ вслѣдъ командующій. Но онѣ уже не слышатъ, И мы видимъ только ихъ подскакивающія на рытвинахъ фигуры, какія-то согнувшіяся и жалкія.
Бѣдное пушечное мясо!
Мы ѣдемъ дальше. Отъѣхавъ версты три, останавливаемся у стараго китайскаго кладбища при дорогѣ. Какъ всегда, оно засажено деревьями. Тутъ старыя развѣсистыя пихты, нѣсколько изъ нихъ уже свалилось. Мы стоимъ и наблюдаемъ картину боя. распадающуюся передъ нами. До позиціи версты двѣ, три. Ни одна пуля, ни одинъ снарядъ до насъ не долетаютъ. Но за то, Боже мой, что дѣлается тамъ, на этомъ небольшомъ клочкѣ земли, занятомъ 1-мъ сибирскимъ корпусомъ! Какое количество свинца надаетъ на головы съ неба! Оно все въ бѣлыхъ облачкахъ шрапнельнаго дыма, пронизанныхъ теперь красноватыми лучами заходящаго солнца. Разсѣются десятки однихъ, на ихъ мѣстѣ появляются другіе. И грохотъ, и трескъ безъ конца. Гулъ стоитъ въ воздухѣ. Кажется, что нельзя выйти оттуда живымъ или не раненымъ, какъ нельзя уйти сухимъ изъ-подъ ливня. На всѣхъ упадутъ его капли,-- десятки, и сотни и тысячи капель. Такъ и изъ-подъ этого ружейнаго, пулеметнаго и шрапнельнаго дождя нельзя уйти цѣлымъ.
И такъ какъ никого намъ больше навстрѣчу не несутъ и раненые не проходятъ мимо насъ, то кажется, что тамъ никого уже нѣтъ въ живыхъ -- всѣ перебиты. Но мы видимъ и слышимъ, какъ громыхаютъ и наши орудія, какъ и изъ нихъ летятъ въ небо бѣлые дымки... Трещатъ и наши винтовки... Войска стоятъ, стало быть, держатся.
И послѣ слышаннаго и видѣннаго въ теченіе двухъ дней знаешь твердо, убѣжденно, что и не отойдутъ. Но какіе сверхчеловѣческіе нервы нужно имѣть, чтобы сорокъ часовъ стоять уже подъ этимъ свинцовымъ дождемъ, сорокъ часовъ слышать этотъ неумолчный грохотъ и видѣть смерть и раны своихъ родныхъ, друзей и товарищей! Какъ велико сознаніе долга! Какъ сильна дисциплина!