-- ...Генералъ Треповъ обязанъ былъ насъ предупредить...-- раздраженнымъ голосомъ, громко, нестѣсняясь, негодующими выраженіями, говорилъ этотъ почтенный старикъ покорно слушавшему его генералу.-- Что мы теперь будемъ дѣлать? Вѣдь у насъ свѣжеоперированные раненые! Куда ихъ тащить? Такъ нельзя поступать! О себѣ позаботились!.. Это возмутительно! Это преступно!
И не дожидаясь объясненій, онъ тронулъ свою лошадь и поскакалъ туда, гдѣ верстахъ въ двухъ отъ Ляояна спѣшно разбивали новый госпитальный городокъ, куда тянулись вереницы носилокъ и плелись сотни раненыхъ {Съ какою поспѣшностью покинулъ генералъ Куропаткинъ Ляоянъ можно судить по тому, что съ домика, въ которомъ онъ жилъ и который находился рядомъ съ поѣздомъ, забыли снять георгіевскій флагъ. Объ немъ вспомнили уже тогда, когда началась бомбардировка и по направленію выстрѣловъ стало видно, что японцы замѣтили его и усиленно обстрѣливали всю площадь желѣзнодорожнаго поселка. Японцы, вѣроятно, предполагали, чтогдѣ Куропаткинскій флагъ, тамъ и Куропаткинъ.}.
Далѣе я встрѣтилъ капитана генеральнаго штаба С., который подъ большимъ секретомъ сообщилъ мнѣ, что съ очищеніемъ передовыхъ позицій мысль о переходѣ въ наступленіе не оставлена и что Куропаткинъ на одной телеграммѣ положилъ такую резолюцію; "Сегодня подготовляться, завтра сближаться, послѣзавтра атаковать".
Куропаткинъ видимо хотѣлъ подражать Суворову, сказавшему подъ Измаиломъ: "Сегодня молиться, завтра учиться, послѣ завтра побѣда или славная смерть".
Но сопоставляя эти двѣ формулы, раздѣленныя цѣлымъ вѣкомъ, мы видимъ какъ далекъ былъ ученикъ отъ великаго учителя.
Формула Суворова полна внутренняго духовнаго содержанія. Въ ней вылилось вполнѣ опредѣленное рѣшеніе -- побѣдить или славно умереть. Резолюція Куропаткина -- бездушна: она опредѣляетъ механическія дѣйствія -- "подготовляться" (какъ и въ чемъ должна выразиться эта подготовка?),-- "сближаться... атаковать", но не содержитъ указаній на конецъ, вѣнчающій дѣло. И въ то время, какъ Суворовъ свою программу штурма Измаила проводилъ въ сознаніе каждаго бойца, объявивъ ее войскамъ, Куропаткинъ дѣлалъ изъ своей резолюціи секретъ, извѣстный только нѣсколькимъ приближеннымъ, которые шопотомъ, конфиденціально передавали ее кое кому изъ офицеровъ, и до арміи она не дошла. Зато и результаты были діаметрально противоложны.
* * *
Безуспѣшно проискавъ цѣлый день въ Ляоянѣ и его окрестностяхъ цензора и сознавая, съ какимъ горячечнымъ нетерпѣніемъ ждетъ вся Россія извѣстій объ исходѣ битвы подъ Ляояномъ, я вынужденъ былъ вечеромъ 19 числа уѣхать изъ подъ Ляояна въ Мукденъ, чтобы хоть оттуда телеграфировать объ очищеніи нами передовыхъ позицій, отходѣ войскъ на форты и бомбардировкѣ Ляояна.
Никогда не забуду картины, разстилавшейся предо мной. Прямо впереди, на оконечности уходящихъ къ югу стальныхъ рельсъ -- горящая станція; влѣво отъ нея -- молчаливая черная громада китайскаго города. Между станціей, городомъ и нами -- черная бездна, на которую только изрѣдка то тутъ, то тамъ ляжетъ и освѣтитъ на мгновеніе складку мѣстности или отдѣльное зданіе отсвѣтъ пламени пожара, раздуваемаго вѣтромъ. Влѣво отъ поѣзда, немного назади, скрытые грядой холмовъ -- огни бивака 3-го сибирскаго корпуса, отведеннаго въ резервъ. Вправо -- огоньки обознаго бивака и, далеко назади, нарядно, празднично свѣтитъ электрическими огнями поѣздъ Куропаткина.
Канонада не смолкала, несмотря на спустившуюся ночь. Огненные змѣи, то и дѣло появлялись на темномъ небѣ и падали на землю, и пламя на землѣ росло, вспыхивало съ новой силой и появлялось въ новыхъ мѣстахъ. Гулъ лопающихся снарядовъ и трескъ пожара смѣшивался съ лаемъ собакъ въ китайскомъ городѣ, ржаніемъ лошадей на обозномъ бивакѣ, стонами и оханьями раненыхъ, предсмертнымъ бредомъ и вскриками умирающихъ, среди которыхъ стоялъ нашъ поѣздъ. Къ нему все прицѣпляли и прицѣпляли новые вагоны -- товарные, конечно,-- съ полуживымъ, полумертвымъ грузомъ. Старались отправить отсюда какъ можно больше раненыхъ, ибо никто уже изъ медицинскаго персонала не вѣрилъ въ то, что раненые завтра снова не окажутся подъ огнемъ. Пути и планы нашего полководца были для всѣхъ невѣдомы, неисповѣдимы. Наконецъ мы тронулись -- и не отрывая глазъ отъ Ляояна, обагреннаго дорогою намъ всѣмъ кровью, разрушаемаго теперь японскими снарядами и освѣщеннаго въ своихъ развалинахъ заревомъ пожара,-- покатили къ сѣверу, мимо казавшагося намъ иллюминованнымъ дворцомъ поѣзда Куропаткина, мимо тихаго, погруженнаго въ тьму и сонъ, небольшого бивака остатковъ славнаго 1 сибирскаго корпуса.