Онъ прибылъ для осмотра, выбора и подготовки позиціи у Мукдена -- "если мы успѣемъ ее занять",-- такъ добавлялъ онъ. И военные инженеры, и саперные офицеры спѣшно принялись за укрѣпленіе позицій на Хунхе, на которыхъ до сихъ поръ лѣниво и съ большими перерывами ковыряли землю рабочіе-китайцы.
Вечеромъ въ этотъ день надъ Мукденомъ разразилась сильная гроза съ ливнемъ-ураганомъ.
Наша армія отходила къ Мукдену, "не оставляя противнику никакихъ трофеевъ". Это все, чѣмъ могъ Куропаткинъ скрасить свою телеграмму отъ 29 августа о неудачѣ подъ Ляояномъ.
Объ этомъ отступленіи "безъ трофеевъ" потомъ много говорилось и писалось {Интересны, между прочимъ, сужденія о немъ состоявшаго при нашей арміи германскаго военнаго агента, подполковника фонъ-Лауэнштейна. Онъ признавался, что "оно было произведено образцово,-- мы, германцы, такъ не смогли бы сдѣлать". Онъ пораженъ былъ спокойствіемъ и терпѣніемъ нашей пѣхоты, которая по два часа стояла у мостовъ, пропуская обозы и артиллерію.-- "Наши германскіе солдаты, говорилъ онъ -- спокойно простояли бы минутъ двадцать, потомъ они стали бы ворчать, потомъ -- ругаться, потомъ -- самовольно пошли бы, спутавъ порядокъ движенія".
Тотъ же Лауэнштейнъ -- самый фактъ отступленія Куропаткина отъ Ляояна объяснялъ, съ одной стороны недовѣріемъ Куропаткина къ запасу нравственныхъ силъ своей арміи, а съ другой -- страхомъ передъ призракомъ большихъ силъ Куроки.
Это объясненіе вполнѣ подтверждаетъ все сказанное мною выше о Куропаткинѣ въ дни Ляоянской битвы.}. За него Куропаткина восхваляли, словно побѣдителя. Но тѣ, кто отступалъ, свидѣтельствуютъ, что высшему управленію арміи, командующему и его штабу -- они ничѣмъ, ни единымъ сухаремъ не обязаны. Спокойное отступленіе, безъ новой катастрофы обезпечено было нашимъ войскамъ ихъ упорнымъ боемъ подъ Ляояномъ и за Ляояномъ. Онъ такъ утомилъ и разстроилъ японцевъ, собиравшихся отступить отъ Ляояна еще вечеромъ 18 августа, что теперь имъ было не до преслѣдованія израненнаго отступающаго льва...
Однако, слѣдуетъ считать пустой фальшивой фразой заключительныя строки цитированной выше телеграммы Куропаткина, что "въ настоящее время армія расположена подъ Мукденомъ, провела спокойно нѣсколько ночей, обезпечена довольствіемъ и готова къ новому бою".
Нѣтъ, армія не была еще готова къ бою. Ея духъ былъ надломленъ неоправдавшейся надеждой на побѣду -- и неоправдавшейся не по ея винѣ. Ея вѣра въ своего вождя была поколеблена и многіе уже тогда сознали свое заблужденіе относительно полководческихъ талантовъ Куропаткина. Наконецъ, армія была лишена единодушія, въ ней была посѣяна рознь. Всѣ искали виновника неудачи и спорили о немъ съ горечью, злобою и раздраженіемъ изнервничавшихся людей... Были случаи самоубійства и психическаго разстройства... Виновникъ былъ одинъ: это тотъ, кто въ своемъ самомнѣніи держалъ въ своихъ неумѣлыхъ и нерѣшительныхъ рукахъ всѣ нити кампаніи. Но онъ не только не хотѣлъ въ этомъ сознаться, но дѣлалъ все, чтобы сложить свою вину на другихъ и не дать правдѣ обрисоваться въ ея возмутительной наготѣ.
Полковники. Н., никогда не вѣрившій въ талантъ Куропаткина, всегда предсказывавшій неудачу для арміи подъ его командованіемъ, а въ томъ числѣ и неудачу подъ Ляояномъ (о чемъ онъ говорилъ мнѣ еще 15 августа) и въ припадкѣ нервнаго возбужденія пославшій со станціи Янтай телеграмму въ Петербургъ о томъ что "нужно смѣнить Алексѣя Николаевича" былъ разславленъ сумасшедшимъ, будто бы пославшимъ телеграммы Государю, богдыхану и микадо о необходимости прекратить войну -- бойню, и отправленъ въ тылъ... Печальный исходъ сраженія объяснялся неискусными распоряженіями генерала Бильдерлинга, недостаточною стойкостью войскъ его корпуса, самовольнымъ движеніемъ впередъ ген. Орлова и бѣгствомъ съ поля сраженія его дивизіи. Но ген. Бильдерлингъ оставленъ былъ во главѣ своего корпуса, а ген. Орловъ, хотя и былъ отрѣшенъ отъ командованія дивизіей, но изъ арміи въ Петербургъ не отпущенъ, дабы тамъ не сталъ оправдываться; впослѣдствіи же онъ получилъ въ командованіе другую дивизію. Пострадалъ, и тяжко, начальникъ его штаба, ставшій жертвой искупленія за чужіе грѣхи. Эти было, конечно, несправедливо, но это не могло такъ дурно отзываться на боевомъ товариществѣ арміи, какъ шельмованіе полковъ 54-й дивизіи, попавшихъ послѣ Ляояна въ такое же положеніе, какъ 22-й Вост.-- Сиб. стр. полкъ послѣ Тюренчена, о чемъ я уже писалъ.
Одинъ очевидецъ разсказывалъ мнѣ, что на смотру, произведенномъ Куропаткинымъ нѣкоторымъ частямъ войскъ 17-го и б-то сиб. корпусовъ, командующій арміей, подъѣхавъ къ одному полку, также въ разстройствѣ отступившему съ поля сраженія, сказалъ командиру его: