* * *
Позднѣе, уже послѣ боевъ на Шахэ, въ октябрѣ, генералъ Куропаткинъ, на парадномъ завтракѣ, въ присутствіи адмирала Скрыдлова и офицеровъ шести кавалерійскихъ полковъ, такъ формулировалъ въ своей рѣчи заслуги передового коннаго отряда:
-- "Роль кавалеріи на театрѣ войны громадная. Къ сожалѣнію, условія мѣстности и вся обстановка настоящей войны сильно препятствуетъ ей выполнитъ свою задачу. Это не помѣшало, однако, нѣкоторымъ частямъ блестяще преодолѣть всѣ препятствія, примѣняться къ обстановкѣ и добросовѣстно, непрерывно служитъ арміи своими развѣдками. Какъ примѣръ, могу привести Отдѣльную Забайкальскую бригаду генерала Мищенко. Она работала неутомимо девять мѣсяцевъ, и ей я обязанъ цѣнными свѣдѣніями о противникѣ".
Признавъ, такимъ образомъ, заслуги своей кавалеріи и ея способность и умѣнье выполнять поставленныя ей задачи генералъ Куропаткинъ только усугубилъ свою вину въ неумѣніи пользоваться ею на поляхъ сраженій и добываемыми ею свѣдѣніями. Особенно рельефно это неумѣніе сказалось подъ Ляояномъ и Сандепу, какъ объ этомъ будетъ сказано ниже.
Неумѣніе это отразилось впослѣдствіи и на личномъ отношеніи Куропаткина къ Мищенко, которому пришлось сыграть роль зеркала въ одной русской пословицѣ. Несмотря на рядъ выдающихся боевыхъ заслугъ своего отряда, заслугъ, признанныхъ самимъ главнокомандующимъ, несмотря на рядъ подвиговъ личной храбрости, завершившихся полученною подъ Сандепу раною, Мищенко такъ и не получилъ въ эту кампанію георгіевскаго креста {Георгіевскій крестъ 4-й степени П. И. Мищенко получилъ за Китайскій походъ.}, раздававшагося въ общемъ довольно щедро и украсившаго цѣлый рядъ довольно сомнительныхъ героевъ-генераловъ. А между тѣмъ, кого бы имъ и не наградить, какъ Мищенко! Но Павлу Ивановичу мѣшали въ этомъ дѣлѣ, съ одной стороны, его личная скромность, не позволявшая ему руководствоваться афоризмомъ, высказаннымъ однимъ изъ видныхъ и старѣйшихъ вождей минувшей кампаніи -- "если заслужили, то надо напоминать и просить",-- а съ другой -- та самостоятельность нрава, та независимость натуры, которая заставляла его держаться особнякомъ, сторониться главной квартиры и не соглашаться со всѣмъ, что тамъ высказывалось и что оттуда исходило.
Мищенко, конечно, не могъ поддакивать Куропаткину, когда тотъ, въ оправданіе своихъ неудачъ, говорилъ ему на одномъ обѣдѣ въ эти дни отдыха въ Ляоянѣ, что онъ, Куропаткинъ, "ошибся въ русскомъ солдатѣ и офицерѣ: они стали хуже, слабѣе за 27 лѣтъ, истекшія со времени русско-турецкой войны"...
-- Мы ошиблись въ своихъ генералахъ; это они оказались слабѣе и хуже, чѣмъ ждали,-- думалъ, вѣроятно, Мищенко, слушая эти слова, какъ думала и вся армія... Про своихъ солдатъ, про своихъ офицеровъ, про всѣхъ тѣхъ, кто попадалъ подъ его команду, онъ этого сказать не могъ. Это не они не давали ему одерживать побѣдъ до конца, не давали побѣдъ всей арміи...
Напротивъ, когда эти поспѣшныя приказанія отступать вырывали успѣхъ боя изъ нашихъ рукъ, онъ, стиснувъ зубы, мрачный, какъ ночь, молча шелъ на бивакъ какой-нибудь части и въ горячихъ словахъ благодарности казакамъ, артиллеристамъ, пѣхотинцамъ выливалъ всю свою скорбь за напрасныя жертвы, весь пылъ своего негодованія на виновниковъ ихъ.
Не дипломатъ, не придворный человѣкъ, Мищенко говорилъ прямо то, о чемъ думалъ, о чемъ болѣло его сердце вмѣстѣ съ сердцемъ всей арміи... Такъ, въ эти же дни въ Ляоянѣ, за завтракомъ у Куропаткина, онъ прямо спросилъ командующаго арміей, опасается ли онъ за Портъ-Артуръ и выдержитъ ли крѣпость осаду.
Вопросъ былъ, видимо, непріятенъ.