Это шелъ вьючный обозъ Читинскаго полка. За нимъ шла полусотня со знаменемъ. Шильниковъ поскакалъ навстрѣчу ведшему ее офицеру.
-- Гдѣ полкъ?
-- На позиціи.
-- Далеко?
-- На высотахъ противъ Сахотана, версты три отсюда.
Не стоило терять времени на дальнѣйшіе разспросы и, пожавъ ему руку, мы поскакали впередъ, гдѣ на фонѣ, бирюзоваго неба то и дѣло показывались клубки бѣлаго дыма. Это рвалась шрапнель, чтобы пролить на землю дождь пуль и осколковъ и обагрить алою кровью зеленую листву травы, на которой еще дрожали слезинки росы, свёркая на солнцѣ.
Свернувъ съ дороги, мы поѣхали напрямикъ полемъ, хранившимъ ясные слѣды большого кавалерійскаго бивака. Вытоптанная трава, разбросанная всюду солома, разсыпанныя кое-гдѣ зерна овса, ячменя, гаоляна, остатки обуви, обрывки веревокъ, пепелъ костровъ -- все это казалось въ это утро поруганіемъ красоты Божьяго міра.
Впереди, въ складкѣ мѣстности, чернѣлась сотня, стоявшая, очевидно, въ резервѣ. Обогнувъ ее, мы подъѣхали къ подошвѣ высотъ, на вершинѣ которыхъ ясно были видны орудія нашей батареи. Поднявшись наверхъ по довольно крутому скату горы, поросшему кустарникомъ, и спѣшившись, мы стали отыскивать глазами знаменитаго генерала, "этого самаго Мищенко", въ группѣ офицеровъ, стоявшихъ на флангѣ батареи.
Вотъ эта толпа разступилась -- и высокій, худощавый генералъ съ загорѣлымъ энергичнымъ лицомъ, небольшою сѣдою бородкою, отросшею за время Корейскаго похода (обычно генералъ ея не носитъ), тонкими сѣдыми усами, въ сѣромъ кителѣ съ орденомъ св. Георгія въ петлицѣ, отрывая бинокль отъ карихъ, юношески живыхъ смѣлыхъ глазъ, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ въ сторону батареи и крикнулъ ея командиру:
-- Василій Тимофѣевичъ, дайте еще одну очередь!..