Пробужденіе было жестокое, "неизгладимое въ памяти", по словамъ очевидца.
Залпы гремѣли одинъ за другимъ. Все ближе подходили японцы и вотъ уже хлынули на самый бивакъ.
Казаки стали уходить въ горы, карабкаясь по крутымъ скатамъ съ лошадьми, таща раненыхъ товарищей. Нельзя ихъ бросить, хоть и молятъ они не мучать ихъ, оставить умереть спокойно. Нельзя! Оттуда, съ бивака, со дна этой могилы-ущелья, слышатся страшные крики.
-- Я оглянулся назадъ,-- разсказывалъ потомъ Зиминъ,-- и видѣлъ, какъ японскіе солдаты хозяйничали на бивакѣ. Они разбивали и таскали наши вещи, наши сѣдла, наше оружіе. Ловили нашихъ лошадей. И кого-то кололи и рубили.
-- Гдѣ же наша пѣхота?! Гдѣ оренбуржцы?! Гдѣ нашъ отрядъ?!-- въ недоумѣніи спрашивали всѣ другъ друга, карабкаясь на перевалъ.
Оказалось потомъ, что въ 3 часа ночи онъ былъ поднятъ съ бивака и шелъ теперь старой дорогой, которой пришелъ, на соединеніе съ главными силами.
-- А читинцы?-- спроситъ читатель.-- Какъ могло случиться что они остались на бивакѣ одни, безъ сторожевого охраненія?
Съ ними произошло что-то фатальное, что-то непредвидимое, неотвратимое на войнѣ болѣе, чѣмъ гдѣ-либо и когда-либо,-- какая-то роковая случайность, какое-то печальное недоразумѣніе.
Я спрашивалъ потомъ полковника Карпова, какъ это случилось, и онъ объяснилъ это такъ:
-- Сяньдею, это -- яма, въ которой охранять и которую оборонять нельзя... Можно только погибать... Я не послушался китайца и не снялъ отряда съ бивака не потому, чтобы ему не повѣрилъ, а потому, что куда же идти было ночью. Люди уже спали. Будить ихъ, вести, искать мѣста -- все это было неудобно. Я рѣшилъ поступить иначе: поднять отрядъ до разсвѣта и вывести его изъ деревни, которую и въ самомъ дѣлѣ могли японцы обстрѣлять. Въ три часа пополуночи барнаульцы и оренбуржцы были подняты, а поднять читинскую сотню, стоявшую отдѣльно, былъ посланъ мною офицеръ, который, вѣроятно, не нашелъ ея бивака въ темнотѣ. Но это порученіе было такъ просто, что я былъ добросовѣстно убѣжденъ, что читинцы идутъ въ хвостѣ колонны. Вы понимаете, конечно, какъ я потрясенъ всѣмъ случившимся,-- говорилъ почтенный старый полковникъ.