Среди этихъ памятниковъ чуждаго намъ быта, такого своеобразнаго, таинственнаго въ своей тысячелѣтней "недвижности", теперь кипѣла другая жизнь, ничего не имѣвшая дотолѣ общаго съ этими полями, могилами и посаженными надъ ними руками почтительныхъ потомковъ деревьями.
На бивакѣ Читинскаго полка, находившемся тутъ же впереди, на равнинѣ, стоялъ смутный шумъ отъ тысячи голосовъ, тысячи ногъ, людскихъ и конскихъ, шуршавшихъ по валявшейся всюду соломѣ гаоляна. Кучи его снова несли на бивакъ на кормъ лошадямъ, на подстилку людямъ. Стучалъ топоръ по коновязнымъ кольямъ... Грызлись, фыркали и бились лошади. Перекликались между собою казаки. Вахмистра звали къ командиру сотни, выкликали куда-то запропастившагося казака Харькова. Тамъ спорили, а тамъ бранились, тамъ пѣли, тамъ смѣялись, отдавали приказанія... Дымились костры, и на нихъ, въ плоскихъ китайскихъ котлахъ, варились щи, похлебка, чумизная каша.
И вдругъ всѣ эти сотни людей бросили свои дѣла-дѣлишки и хлынули навстрѣчу печальной процессіи, вытянувшейся изъ ущелья слѣва. Несли убитыхъ и раненыхъ, преимущественно злополучной 4-й сотни, пострадавшей въ Сяньдею. Высоко поднятыя на плечи дюжихъ забайкальцевъ, носилки плавно колыхались на ходу. Казаки шли медленно, бережно неся своихъ товарищей и едва успѣвая отвѣчать на вопросы толпы, кого несутъ, кто убитъ и кто раненъ...
... "Убитъ", "раненъ", "померъ", "помретъ",-- эти слова кружились теперь въ воздухѣ, словно черныя мухи, и заставляли сердце сжиматься болью.
На ходу подстегивая шашку и оправляя китель, шелъ туда же, за этой толпой, и начальникъ отряда. Предъ нимъ толпа почтительно разступалась. Казачьи глаза довѣрчиво, пытливо и любовно смотрѣли въ лицо любимаго вождя. Оно было спокойно и сосредоточенно, какъ всегда. Безъ затаенной думы я его не видалъ. И она, эта дума, вырывалась иногда наружу среди простой шутливой рѣчи, обрывая какой-нибудь анекдотъ, разсказъ, воспоминанье дѣльнымъ, своевременнымъ распоряженіемъ начальнику штаба, приказаніемъ или напоминаніемъ кому-либо изъ ординарцевъ.
Генералъ подошелъ къ стоявшимъ на землѣ носилкамъ. Смоченныя кровью шинели, ихъ покрывавшія, были замѣнены теперь брезентами. Перекрестился, откинулъ покрывало и съ устъ его сорвалось: "Ишь, подлецы, что надѣлали"! Закинутыя за голову руки ничкомъ лежавшаго въ носилкахъ человѣка были отрублены въ плечѣ и держались не то на кускахъ кожи, не то на лоскутѣ рубашечной ткани. Все было залито черною кровью, и въ огромныхъ, зіяющихъ ранахъ ползали черныя мухи. Вдоль спины тянулся длинной темно-красной лентой слѣдъ другого сабельнаго удара. Остальные трупы носили такіе же слѣды безцѣльной, безсмысленно жестокой рубки.
Долго стоялъ надъ ними генералъ, взволнованный, но молчаливый. И молча же стояли кругомъ казаки.
-- Перекреститесь, братцы, и идите съ Богомъ!-- сказалъ, наконецъ, генералъ. Повернулся и пошелъ.
Его догналъ Зиминъ.
-- А, радъ васъ видѣть!-- говоритъ ему Мищенко.-- Принесли Краснопольскаго?