Черезъ минуту передъ столомъ, за которымъ сидѣлъ генералъ и на которомъ тускло горѣла плохая китайская свѣча, оплывавшая отъ вѣтра, встали четыре солдатскихъ фигуры.
-- Здорово, охотнички!-- привѣтствовалъ ихъ генералъ.-- Спасибо, что принесли намъ раненаго офицера. Что желаете сказать?
-- Такъ что, ваше превосходительство, какъ несли мы ихъ благородіе, потомъ пріостановились -- потому устали и мы, и они -- положили ихъ на землю, а они насъ подозвали и говорятъ: "Скоро я не буду въ состояніи говорить, поэтому послушайте, что я вамъ скажу:
-- "Передайте генералу Мищенко, что я дивлюсь его доблести и радъ, что послужилъ въ его отрядѣ." Такъ и приказали сказать.
-- Спасибо, спасибо вамъ, молодцы охотники,-- говорилъ генералъ, вставая съ скамьи у стола.
И видимо взволнованный, тронутый тѣмъ, что предсмертныя минуты были отданы Макаровымъ ему и онъ умираетъ съ мыслями о немъ и объ его отрядѣ, генералъ ушелъ въ свой шатеръ и болѣе не возвращался къ кончавшей ужинъ компаніи читинцевъ и красноярцевъ.
Мы вернулись въ нее одни. Тамъ, конечно, говорили о томъ же -- о Васильевѣ и Макаровѣ. Жалѣли этихъ храбрыхъ офицеровъ, хорошихъ товарищей, симпатичныхъ людей. Еще вчера видѣли мы всѣ Макарова такимъ веселымъ, жизнерадостнымъ. Онъ запѣвалъ мягкимъ, задушевнымъ теноромъ то веселыя, то грустныя малороссійскія пѣсни. Онъ лихо плясалъ "казачка". О войнѣ, казалось, было забыто и имъ, и нами... А сегодня онъ лежитъ уже гдѣ-то тамъ на перевязочномъ пунктѣ, въ темной, вонючей китайской фанзѣ, съ прострѣленнымъ животомъ, изъ котораго выпалъ сальникъ, и стонетъ... Живые каріе глаза его потухли, румяное лицо стало сѣрымъ, мягкія черты его стали острыми... И докторъ, склонившись надъ нимъ въ полумракѣ фанзы, слабо освѣщенной свѣчами, пристально смотритъ въ него, предугадывая признаки надвигающагося перитонита.
На другой день утромъ, когда отрядъ нашъ шелъ впередъ, на Сахотанскую позицію, Макарова несли назадъ, въ Танчи, гдѣ былъ госпиталь.
По дорогѣ онъ умеръ.