И какъ разъ въ то время, когда мы съ полковникомъ Павловымъ во главѣ подъѣзжали къ батареѣ и стоявшему у перваго ея орудія генералу Мищенко, явился отъ Станкевича фейерверкеръ съ докладомъ, что непріятельская батарея сбита и отступаетъ въ полномъ безпорядкѣ, что часть своихъ пушекъ она бросила, а часть увозитъ на лошадяхъ.
Одинъ нашъ снарядъ упалъ какъ разъ между третьимъ и четвертымъ японскими орудіями и, когда улеглась поднятая пыль и дымъ разрыва разсѣялся, ясно было видно, что на этомъ мѣстѣ выросла куча тѣлъ.
И дѣйствительно, огонь японцевъ смолкъ, и наша пѣхота снова двинулась впередъ къ перевалу съ кумирней.
Японцы попытались было замѣнить разбитую батарею другою, но и эта, едва показалась, какъ была засыпана нашей шрапнелью и только отдѣльныя ея орудія, сперва одно, потомъ два -- сдѣлали нѣсколько выстрѣловъ. Итакъ, въ центрѣ мы стояли твердо.
Зато теперь на лѣвомъ флангѣ разгорѣлся ружейный огонь. И тамъ трещала теперь та же сухая короткая дробь крупныхъ, частыхъ капель свинцоваго дождя. Но туда направила свои выстрѣлы наша забайкальская батарея -- и онъ сталъ рѣже, сталъ стихать...
Былъ часъ дня.
Я сидѣлъ впереди батареи, за глубокимъ оврагомъ, около наблюдательнаго пункта, какъ вдругъ вижу, что внизу, изъ лощины справа показалась сотня Читинскаго полка и за нею четыре орудія 11-й конно-артиллерійской батареи.
Ихъ велъ полковникъ Павловъ къ перевалу съ кумирней, остававшемуся все еще не занятымъ нами. Мы не успѣли это сдѣлать съ утра, какъ дѣлали это 10-го и 13-го числа, и теперь японцы не пускали насъ на перевалъ, осыпая его снарядами и пулями.
Генералъ Мищенко приказалъ его занять во что бы то ни стало.
Втянувшись въ лощину, сотня разсыпала лаву, батарея выстроила фронтъ, и въ этомъ порядкѣ онѣ медленно подвигались впередъ.