-- Назначьте взводъ. Я пойду.
-- Штабсъ-капитанъ Добрышинъ,-- говоритъ полковникъ М. молодому красивому офицеру съ закрученными кверху бѣлокурыми усами,-- поступите въ распоряженіе полковника Павлова и займите тотъ перевалъ, который онъ вамъ закажетъ. А вы,-- продолжаетъ полковникъ, обращаясь къ командиру послѣдняго оставшагося у него взвода,-- поддержите выѣздъ 3-го взвода огнемъ отсюда...
-- Слушаю,-- говорятъ оба взводныхъ командира.
-- На-задки!-- командуетъ Добрышинъ.
Передки подъѣзжаютъ и увозятъ орудія внизъ.
Мы всѣ идемъ къ лошадямъ, молчаливые, серьезные, съ какою-то внутреннею дрожью передъ тѣмъ, что случится сейчасъ, какъ только мы сядемъ на своихъ коней и тронемся къ этому роковому перевалу, на который такъ настойчиво посылаетъ насъ "этотъ упрямецъ Мищенко". Отступленія уже не будетъ. Но кто дойдетъ? Для кого этотъ путь будетъ послѣднимъ? И всѣ молчатъ. Ни одного лишняго, посторонняго слова. Только команда. Сотня оренбуржцевъ разсыпаетъ лаву и двигается впередъ. За этою тонкою завѣсою трогается взводъ артиллеріи, за нимъ 4-я сотня читинцевъ...
Пересѣкли ручей и вытянулись въ линію, извивающуюся вдоль правой гряды горъ. Гремитъ спереди, сзади, гдѣ-то влѣво. Пока Богъ хранитъ -- ни снаряды, ни пули не долетаютъ.
Обогнули двѣ фанзы... Спустились въ пересохшее каменистое русло ручья. Поднялись на пригорокъ. Близко совсѣмъ... Вотъ дорога дѣлаетъ изгибъ на перевалъ. До него полтораста, сто саженей.
-- Стой!-- говоритъ, а не командуетъ полковникъ Павловъ, но всѣ его слышатъ даже въ этомъ хаосѣ звуковъ, сквозь эту непрерывную дробь перестрѣлки. Чутье какое-то развилось. Всѣ смотрятъ на Павлова и словно читаютъ его мысли. Онѣ у всѣхъ у насъ однѣ.