Я отхожу и вижу, что съ перевала бредутъ уже раненые. Одинъ казакъ, поджавъ ногу, залитую кровью, повисъ почти на плечахъ двухъ своихъ товарищей, обхвативъ руками ихъ шеи... Ужасенъ видъ пѣхотнаго солдата. Его лицо перевязано тонкою розовою лентою марлеваго бинта, и на ней, на мѣстѣ носа, образовалось темно-красное пятно. Рана кажется отвратительной и ужасной, хотя сама по себѣ она и не такъ тяжела. Солдатъ бредетъ по вспаханному полю, закрывъ глаза отъ боли, бредетъ ощупью, опираясь на ружье, не замѣчая догоняющихъ и перегоняющихъ насъ пуль, поднимающихъ пыль, словно сѣрые зайцы прыгаютъ по полю...
Отыскавъ лошадь, я сажусь въ сѣдло и вижу, что перевалъ уже одѣлся пеленою дыма и пыли, что надъ нимъ парятъ въ небѣ зловѣщія облачка шрапнельныхъ разрывовъ и слышу, что тамъ слился въ одинъ хаосъ гулъ орудійныхъ и ружейныхъ выстрѣловъ, своихъ и вражьихъ.
Тамъ адъ теперь!
Кто-то выйдетъ живымъ изъ него? Кого увижу я снова изъ тѣхъ, съ кѣмъ шелъ туда?
Пересѣкая лощину и направляясь къ оставшемуся на скалѣ взводу конной батареи, я слышу за спиной разрывъ снаряда и голосъ моего казака-вѣстового:
-- Ваше высокоблагородіе! Уже надъ коноводами рвутся.
Я оглядываюсь назадъ и вижу, что тамъ, гдѣ только что стояли коноводы, уже пусто, и они толпой и быстро двигаются вправо подъ откосъ хребта.
Ѣдешь съ жуткимъ чувствомъ, что шрапнель догонитъ.
Но спѣшить нельзя предъ казакомъ.