-- Неужели мы отступаемъ?-- воскликнули мы всѣ, обитатели павловской палатки, когда хозяинъ ея кончилъ чтеніе записки Мищенко.
-- Но что же случилось?! Боже мой, что случилось?!-- спрашивали мы другъ друга съ недоумѣніемъ, съ тоской, съ досадой, съ негодованіемъ противъ кого-то, кто обратилъ въ ничто геройскія усилія нашего отряда, болѣе недѣли задерживавшаго врага у Сахотана.
-- Тамъ все тихо,-- говорили мы, прислушиваясь къ тому, что дѣлается за двѣ версты впереди, на горахъ, на позиціи.
Тамъ дѣйствительно было тихо. Ни одного выстрѣла не прогремѣло тамъ.
Стало быть, не у Мищенко случилось что-то роковое.
Мы терялись въ догадкахъ о томъ, что же случилось.
Полковникъ Павловъ уже одѣлся, вышелъ изъ палатки, сѣлъ на коня и въ сопровожденіи своего штаба и командира 11-й конной батареи поѣхалъ на гору, что возвышалась впереди бивака.
Съ нея далеко видна была вся долина, наша позиція и впереди лежащія горы.
Тамъ было тихо, подозрительно тихо. Словно вымерло все и покрылось саваномъ тумана; словно нѣсколько часовъ назадъ надъ ними не сіяло голубое небо, не сверкали въ немъ огни разрывовъ шрапнели, не гремѣло эхо выстрѣловъ и вся окрестность не была полна движенія десятковъ тысячъ войскъ.
Бивакъ уже проснулся, ожилъ, поднялся. Спѣшно запрягалась конная батарея, становился въ ружье баталіонъ. Хмуры были лица солдатъ, проведшихъ безсонную ночь на мокрой землѣ, подъ сырыми полотнищами своихъ низкихъ палатокъ, не спасающихъ отъ дождя. Скрипѣли колеса обоза, вытягивавшагося уже на дорогу. Впереди его шла поршневая батарея, только вечеромъ наканунѣ пришедшая къ отряду. Она была безсильна состязаться со скорострѣльными орудіями противника и потому ее убирали.