По долинѣ отъ Сахотана тянулась къ биваку другая линія орудій и зарядныхъ ящиковъ. Это отходила съ позиціи Забайкальская казачья батарея. Итакъ, не оставалось сомнѣнія, мы отступаемъ.
Какое непріятное слово! Тогда я произносилъ его впервые -- и только съ досадою, потомъ -- не иначе, какъ со злобою, съ негодованіемъ.
Еще вчера, когда начинался третій день боя, когда съ громомъ первыхъ же выстрѣловъ невольно возникалъ вопросъ: "чей сегодня чередъ"?-- чувствовалось какое-то утомленіе боевыми впечатлѣніями и тревогами. Сегодня, когда мы такъ нежданно начинали отступленіе, отъ утомленія не было и слѣда. Чувство неудовлетворенности брало верхъ. Готовы были драться и сегодня, и завтра, и сколько угодно дней, лишь бы не было этого обиднаго сведенія къ нулю всѣхъ трудовъ и усилій предыдущихъ дней, лишь бы не было этого горькаго чувства, что братская казачья могила на горѣ у Сахотана достанется въ руки японцевъ, что напрасны были жертвы,-- лишь бы не было этого чувства стыда за то, что мы уходимъ, что ихъ взяла въ концѣ концовъ.
И это чувство досады, раздраженія и обиды читалось на лицахъ и слышалось въ голосѣ солдатъ, встрѣчавшихся намъ по пути къ Сахотану. Я и полковникъ В. А. Карцевъ ѣхали туда, чтобы присоединиться къ штабу генерала Мищенко, и встрѣтили его по дорогѣ. Онъ ѣхалъ одинъ впереди своей свиты, хмурый, мрачный, необычно молчаливый. Въ душѣ его, видимо, клокотало.
-- Мы вынуждены отступить потому, что сегодня въ ночь окончательно очищенъ нашими войсками Далинскій перевалъ... И даже безъ боя, безъ упорнаго боя... Это возмутительно... Это ужасно!.. Обидно!.. Говорятъ, противъ нашего отряда тамъ вышли главныя силы Куроки... Имъ вездѣ мерещится Куроки и вездѣ главныя силы... Удивительно!.. Все это слухи, предположенія... Боемъ, только хорошимъ боемъ надо ихъ провѣрять, а не нѣсколькими выстрѣлами изъ авангарда... Впрочемъ, подождемъ подробныхъ свѣдѣній, что тамъ случилось...-- говорилъ генералъ.-- Такая досада!.. Сегодня мы могли бы сами перейти здѣсь въ наступленіе... И вдругъ отступать...
Всю остальную дорогу генералъ молчалъ.
Дождь, между тѣмъ, все усиливался, и едва мы добрались до бивака и юркнули въ палатки, какъ онъ превратился въ страшной силы ливень. Съ горъ хлынули ручьи и затопили долину... Мы видѣли съ пригорка, изъ палатки, какъ они перевертывали на своемъ пути повозки, какъ изъ другихъ повозокъ выпрягали лошадей и вплавь спасались на бивакъ. Но вода и къ нему подбиралась... Быстро были сняты палатки, разобраны ружья, посѣдланы лошади и войска стояли, не зная, что дѣлать, куда спасаться отъ потопа. Долина превратилась въ широкую, полноводную рѣку, по которой теперь плыли тамъ и сямъ разные предметы войскового обихода -- палатки, брезенты, шинели, сѣно, легкія корзинки.
Природа вступилась и остановила военныя дѣйствія. Немыслимо было двигаться ни по этимъ затопленнымъ долинамъ и ущельямъ ни по этимъ осклизлымъ горамъ. Колеса орудій, повозокъ вязли по ступицу въ размокшей почвѣ. И гора у Мугуи осталась незанятою нашею конною батареею. На вершину ея едва взобрался баталіонъ, но и онъ не могъ тамъ окапываться. И вотъ вдругъ въ такую-то пору, въ самый разгаръ дождя прискакалъ оренбургскій казакъ съ донесеніемъ, что японцы обходятъ насъ горами слѣва...
-- Двѣ пушки на вьюкахъ везутъ,-- увѣрялъ казакъ.
-- Да быть того не можетъ,-- говорилъ ему полковникъ Павловъ.-- Слѣва насъ стережетъ Толмачевъ...