Мальчуганъ рвался впередъ -- въ стрѣлковую цѣпь, въ разъѣздъ; хотѣлъ ѣхать на Саньхотанскій перевалъ, когда его занималъ взводъ Добрышина. Но Мищенко берегъ ребенка -- и дѣлалъ это удивительно деликатно. Онъ объявилъ Мишѣ, что назначаетъ его своимъ ординарцемъ, и посылалъ все назадъ, а не впередъ: то за ротою изъ резерва, то въ эшелонъ зарядныхъ ящиковъ, то на перевязочный пунктъ...
Спалъ Миша въ палаткѣ генерала, и послѣдній, среди непрестанныхъ думъ и заботъ, находилъ все-таки время слѣдить, чтобы мальчуганъ не ушмыгнулъ куда-нибудь съ сотней "въ отдѣлъ", на развѣдку {Впослѣдствіи Мищенко представилъ М. Бодиско къ знаку отличія Военнаго Ордена, но ген. Куропаткинъ не призналъ возможнымъ удовлетворить это ходатайство, "чтобы не уронить значеніе этой боевой награды въ глазахъ солдатъ". Впрочемъ, это обстоятельство не помѣшало ген. Куропаткину мѣсяцъ спустя дать этотъ крестъ за такія же боевыя отличія въ томъ же самомъ отрядѣ ген. Мищенко и, кажется, даже безъ ходатайства послѣдняго,-- другому кадету, сыну помощника начальника канцеляріи штаба арміи.}...
Откланявшись начальству, поблагодаривъ радушныхъ читинцевъ за гостепріимство, мы выждали, когда дождь стихнетъ, и часа въ 2 дня тронулись въ путь.
То, что мы увидѣли по дорогѣ, произвело на меня, пожалуй, болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ бой.
Живописная дорога на Танчи -- Дашичао, по которой мы ѣхали нѣсколько дней назадъ чарующею лѣтнею ночью, была теперь неузнаваема. Ливень здѣсь прошелъ неудержимо и сердито. Онъ нанесъ на дорогу со скатовъ горъ песокъ и илъ и сдѣлалъ ее непроходимою. Колеса съ трудомъ рѣзали ея толстую плотную сырую толщу, и то тутъ, то тамъ видны были завязшія повозки, вытащить которыя выбивались изъ силъ люди и лошади, замученные, грязные, мокрые. То тутъ, то тамъ видны были занесенныя на половину пескомъ, опрокинутыя и пустыя уже арбы. А въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ и трупы маленькихъ китайскихъ лошадокъ. Ихъ смыли рѣки, хлынувшія съ горъ. И если это случалось около деревни, то можно было наблюдать, какъ куча китайцевъ, оживленно болтающихъ между собою, свѣжевала эти трупы, снимала кожу, разсѣкала тушу и уносила части ея, полученныя при дѣлежѣ, въ свои фанзы, на порогѣ которыхъ стояли безобразныя женщины съ двумя, тремя ребятишками.
-- Праздникъ имъ сегодня,-- говорили полушутя, полудосадливо казаки.-- Ишь добычи сколько! Какъ вороны на падаль кинулись.
Говорили, что ливень унесъ съ собою и нѣсколько человѣческихъ жизней. Пострадали китайцы-арбщики.
То тутъ, то тамъ лежали вырванныя ураганомъ и ливнемъ деревья и на занесенныхъ иломъ кустахъ висѣли клочья прошлогодней бурой травки, смытой съ горъ изъ ущелій.
Подъѣзжая къ Танчи, мы стали натыкаться на биваки войскъ. Боже, какое зрѣлище они представляли! Ряды сырыхъ, пробитыхъ дождемъ двускатныхъ низкихъ палатокъ и за ними кучи людей съ накинутыми на плечи шинелями, грязными, мокрыми,-- съ ружьями въ рукахъ, съ узелками вещей и съ сумками подъ мышками. Эти люди не могли ни лечь, ни сѣсть, ни составить ружья, ни положить вещи, ибо земля, въ которую они ушли, стоя, чуть не по колѣно, представляла собою зловонную, черную, жидкую массу.
И они стояли, переминаясь съ ноги на ногу, обмѣниваясь другъ съ другомъ отрывочными, порой шутливыми, замѣчаніями.