Моросило... Темнѣло... Какъ они проведутъ эту ночь?-- думалъ я и не находилъ отвѣта.
Передъ Танчи намъ представилось странное зрѣлище. Вмѣсто едва замѣтнаго ручейка теперь передъ нами текла и бурлила широкая полноводная рѣка, и ея мутныя волны несли то ящики, то связки сѣна, то разломанныя арбы, то корзины, должно быть, съ офицерскими вещами. Говорили, что тутъ сильно пострадалъ штабъ 4-го сибирскаго армейскаго корпуса, обозъ котораго застигнутъ былъ бурею въ этой широкой песчаной равнинѣ, прорѣзанной скромнымъ, тихимъ на видъ ручейкомъ.
Черезъ бурлившую рѣку протянутъ былъ канатъ и у одного конца его на нашемъ берегу стоялъ готовый къ переправѣ полкъ. Люди его имѣли на себѣ только рубахи, подобранныя выше поясницы, и скатанныя шинели черезъ плечо, также высоко поднятыя. На штыкахъ болтались сумки.
Ниже пояса ничего надѣто не было, ни бѣлья, ни сапогъ, ни шароваръ.
Люди стояли въ колоннѣ на влажномъ пескѣ у бурлившей рѣки, подъ хмурымъ небомъ, съ котораго сѣялъ мелкій дождь, и весело шутили надъ своею необычною формою одежды.
Торопясь поспѣть до темноты въ Дашичао, мы не стали ждать переправы полка черезъ рѣку и раньше его окунулись въ холодныя, мутныя волны рѣки. Наши лошади плыли хорошо, и мы перебрались на тотъ берегъ, вымокшіе и продрогшіе.
Но какъ мы ни торопились, становилось очевиднымъ, что въ Дашичао мы будемъ только темною ночью. А чѣмъ темнѣе становилось, тѣмъ опаснѣе дѣлался нашъ путь. Подъ ногами чернѣли пучины грязи. Того и гляди,-- ухнешь туда вмѣстѣ съ лошадью.
Рука устала держать натянутымъ поводъ, чтобы во всякую минуту поддержать оступившуюся лошадь. Глаза устали разсматривать дорогу, выбирая мѣста, гдѣ посуше. Мозгъ утомленъ непрерывнымъ вниманіемъ. На душѣ тяжело среди этихъ безлѣсныхъ, безкрасочныхъ угрюмыхъ горъ, гдѣ шумятъ теперь только ручьи, бѣгущіе съ горъ. Сумерки окутываютъ ихъ вершины, ихъ ущелья. Нигдѣ никакихъ признаковъ жизни.Только кое-гдѣ маленькія кумирни, сложенныя изъ сѣрыхъ кирпичей, величиною съ добрый скворешникъ, напоминаютъ о людяхъ. Но гдѣ они? Тамъ, на равнинахъ. Здѣсь ни одной фанзы. Пустыня, безлюдье.
Дѣлаемъ по горной тропинкѣ поворотъ въ одно изъ ущелій и вдругъ натыкаемся на сцену изъ жизни тѣхъ людей, обязанность которыхъ "безропотно переносить холодъ, голодъ и всякую нужду солдатскую".
Въ пучинѣ грязи на дорогѣ увязла тяжелая, полная груза интендантская повозка. Въ нее запряжено двѣ лошади. Одна упала, и теперь изъ грязи торчитъ только ея голова, которою она мотаетъ, стараясь инстинктивно поднять ее все выше, выше, чтобы не захлебнуться въ этой коричневой жижѣ. И возлѣ повозки только два человѣка, "два Ивана", съ сѣрыми загрязненными лицами, съ клочковатыми русскими бородами. Сейчасъ видно -- "изъ запасныхъ". Судьба вырвала ихъ изъ какой-нибудь глухой томской деревушки и бросила въ далекую Маньчжурію. И здѣсь для нихъ та же страда мужицкая. Разница въ томъ только, что не надъ своимъ добромъ бьются они. Отбились отъ своихъ, отъ обоза, который везетъ въ отрядъ продовольствіе, и остались здѣсь одинокими, затерянными среди этихъ угрюмыхъ сѣрыхъ горъ, на днѣ этого ущелья, залитаго грязью,-- лицомъ къ лицу съ надвигающеюся ночью, дождливою, холодною, темною.