Мы полагаем, что основные причины неудачи и на этот раз были все те же: отказ от инициативы наступления, подчинение своих действий воле противника и забвение психологически верного суворовского правила: "Атакуй, с чем Бог послал..."
Глава десятая.
Цусима -- мир
Потрясенное размерами "мукденского погрома", взволнованное слухами о панике, расстройстве и деморализации армии после этой новой неудачи, изверившееся в возможность добиться хоть одной победы в этой роковой для нас войне, русское общество снова очутилось на распутье своих судеб. Снова, как и после падения Порт-Артура, оно глухо волновалось, в душе своей решая роковой вопрос, что больше отвечает пользам и чести России? Продолжать ли бесславную войну, в которой наши катастрофы росли в своем размере и значении, как снежный ком, -- или теперь же заключить бесславный мир, пока новое военное несчастие не даст нашему счастливому противнику право и возможность продиктовать его позорные условия. Но чаша горьких унижений, определенная судьбою, не была еще осушена до дна. Рок требовал от нас новой, страшной гекатомбы. Война продолжалась. Во главе маньчжурских армий был поставлен новый вождь: генерал от инфантерии Линевич, доблестное поведение армии которого в мукденских боях и порядливое отступление которой среди паники, хаоса и расстройства остальных двух армий одно служило нам хоть слабым утешением в несчастии{168}. Вторая тихоокеанская эскадра продолжала свой путь. И человеческое сердце, столь склонное к надежде, снова стало верить, что генерал Линевич есть именно тот вождь, который, "не мудрствуя [297] лукаво" сложными маневрами армий и верой в "стратегические линии", даст нам, наконец, победу одною лишь своею непреклонною волею, упорством в достижении ее и верой в силу духа армии. Казалось, что "история повторяется" -- и снова методичного, но несчастного "Барклая" сменил "старик Кутузов". Передавали из уст в уста, как, объезжая армии, Линевич вызвал вперед георгиевских кавалеров и, сняв фуражку, поклонился им со словами: "Кланяется вам низко моя седая голова. Надеюсь, что, как и прежде, вы не покроете ее позором, что победим врага..." И вспоминали при этом слова Кутузова при объезде им нашей армии под Царевым-Займищем: "С такими молодцами отступать!.. Помилуй Бог!.."
Верили, что эскадра Рожественского, удивлявшая уже мир своим походом вокруг берегов Европы, Африки и Азии, удивит его и победой над непобедимым дотоле флотом адмирала Того и сокрушит его господство в Тихом океане. На ней, на этой эскадре, и сосредоточились после мукденского погрома, обессилившего нашу армию в Маньчжурии, все упования русского общества. Обольщенное газетной шумихой, поднятой некоторыми воинственными публицистами, непосвященное в порядки, царившие под шпилем нашего адмиралтейства, оно верило в эту "армаду", полагая, что эта "последняя ставка" в нашей столь затянувшейся и злополучной игре с Японией хорошо рассчитана и достаточно сильна.
Мысль об усилении нашего флота в Тихом океане возникла с началом войны. Хоть поздно, но естественно и властно ее поставили события -- и в конце февраля 1904 г. приступили к ее осуществлению. В состав новой тихоокеанской эскадры были назначены 4 броненосца типа "Князь Суворов", броненосцы "Наварин", крейсеры "Адмирал Нахимов", "Олег", "Светлана", "Изумруд" и "Жемчуг" и несколько миноносцев. К ним должен был присоединиться возвращавшийся с Дальнего Востока "для капитального ремонта в Кронштадтском порте" отряд судов контрадмирала Вирениуса: броненосец "Ослябя", крейсеры "Аврора" [298] и "Дмитрий Донской" с несколькими миноносцами. 12 апреля 1904 г. командовать этою эскадрою назначен был генерал-адъютант вице-адмирал З. П. Рожественский.
Герой русско-турецкой войны, он пользовался во флоте репутацией человека с тяжелым, но сильным характером, строгого, подчас даже грубого командира, но знающего свое дело, сурового, но справедливого исполнителя закона. Эти качества проложили ему путь к высокому посту начальника главного морского штаба. И теперь, когда возник вопрос об отправке 2-й тихоокеанской эскадры на Дальний Восток, всеобщее внимание остановилось на нем. Вспомнили его блестящий "показ" стрельбы учебного артиллерийского отряда судов Балтийского флота императору Вильгельму под Ревелем, накануне войны, и, как образцовому моряку-артиллеристу, вверили осуществление последней надежды России. Но и его недюжинной энергии, властной требовательности, близкого знания той административной машины, которая именуется главным морским штабом, и редкой честности оказалось недостаточно для того, чтобы преодолеть косность, рутину и "канцелярские порядки" в деле создания новой "армады".
Работы по достройке новых судов и подготовке к далекому и ответственному плаванию старых кораблей шли, однако, "далеко не в той мере, как это было бы возможно, -- говорит Кладо, -- если бы действительно с этим считали нужным торопиться".
"За семь месяцев, даже считая начало работ с 1 марта, можно было изготовить и броненосец "Слава" и переменить артиллерию на "Наварине", "Нахимове", "Александре II", "Николае I" и "Памяти Азова", привести в полную исправность "Адмирал Сенявин", "Адмирал Ушаков" и "Генерал-адмирал Апраксин" и приготовить значительное количество миноносцев, которые и так уже давно находились в постройке..."{169}
Слабость качественного и количественного состава снаряжаемой эскадры с самого начала возбуждала опасения многих за успех предприятия. Опасения эти усилились [299] после морских боев порт-артурской эскадры 28 июля и 1 августа, приведших ее к разрушению, и после сражения под Ляояном, отступление от которого, казалось, обрекало Порт-Артур на близкую гибель. Стали колебаться, отправлять ли уже вторую тихоокеанскую эскадру по ее назначению -- и 30 августа 1904 г. в Петергофе состоялось по этому вопросу совещание. Если верить Кладо, то "огромное большинство" его участников высказалось против посылки эскадры, "но ее отстоял адмирал Рожественский, упорно восстававший и в это время против всяких ее подкреплений"{170}.