"Россия, -- объявлял он своему народу, -- ни разу не пошла навстречу нашим предложениям в духе примирения и умышленными проволочками старалась затянуть улажение этого вопроса (о неприкосновенности Кореи). Заявляя о своем желании поддерживать мир, она, с другой стороны, усердно готовилась к войне на суше и на море, стараясь, таким образом, выполнить свои эгоистические планы. Мы, -- говорилось далее в этом манифесте, -- никоим образом не можем поверить тому, что Россия с самого начала переговоров была воодушевлена серьезным и искренним желанием мира. Она отклонила предложения нашего правительства. Независимость Кореи в опасности. Это угрожает жизненным интересам нашей Империи".
27 января объявлена была мобилизация войск Дальнего Востока. Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии, назначен был генерал-адъютант адмирал Алексеев; во временное командование Манчжурской армией вступил генерал-лейтенант Линевич, а 8 февраля командующим ею в качестве самостоятельного и ответственного начальника назначен был генерал-адъютант Куропаткин.
Пунктом сосредоточения главных сил нашей армии (собственно Ляоян-Хайченской группы их) был избран Ляоян, к которому 3 февраля и сосредоточились части 3-й восточносибирской стрелковой дивизии. Как ни мал числом был этот отряд (7 1/2 батальонов, 4 сотни и 22 орудия), [97] но присутствие его имело важное значение: китайская администрация не посмела открыто проявить враждебное к нам отношение. А что расположение к этому было, свидетельствует факт обнаружения в некоторых местностях Маньчжурии особого "объявления (о войне Велико-Цинского государства штаба Маньчжурских войск Чжунь-И", датированного 18 февраля ст. ст. 1904 г. В объявлении этом спрашивалось: "Когда же найдутся люди, благородные, пылкие и выдающиеся, которые в глубокую ночь, отточив мечи и штыки, отомстят врагам Дай-Цинского государства?!"
"Арендуя три восточные провинции, -- говорилось в нем далее, -- Россия распевала о всеобщем мире и заявляла, что она заботится о защите интересов всего Дай-Цинского государства. Слова ее были прелестны и заявления -- прекрасны. Кто же мог тогда подумать, что она будет такая лютая, как теперь. Кто мог подумать, что после года И-нэй (1895 г.) русские люди станут многократно пользоваться нашим упадком..." и т. д.{69}.
Воззвание кончалось призывом "непоколебимых в исполнении долга и горячо принимающих к сердцу общественное дело людей" воспользоваться случаем, взяться за оружие, изгнать русских, "врагов Великих Цинов", и отплатить им "за копившуюся годами обиду".
Сорокатысячный корпус китайского генерала Ма, стоявший в окрестностях Синминтина, внушал нам в это время серьезные опасения, и, на случай открытия Китаем враждебных действий против нас, сформирован был небольшой Ляохейский отряд (3 1/2 роты, 6 сотен и 4 орудия), который должен был разрушить важнейшие сооружения на железной дороге Инкоу -- Синминтин при первой же попытке Ма захватить их.
Вместе с тем организовано было наблюдение за побережьем Корейского и Ляодунского залива для определения пунктов высадки неприятеля и разведки количества японских войск, высаживающихся в Корее, и путей их наступления. [98]
Эта последняя задача возложена была на передовой конный отряд генерал-майора Мищенко, в составе Отдельной Забайкальской казачьей бригады, 1-й Забайкальской казачьей батареи и охотничьей команды 15 восточносибирского стрелкового полка. 28 января одна сотня этого отряда двинулась к границам Кореи; 1 февраля туда высланы были три офицерских разъезда, и следом за ними в Корею вступил весь отряд. 6 февраля его разъезды захватили в Ичжу японского майора и пять солдат, наблюдавших за переправами на реке Ялу, а 15 февраля под Пеньяном произошла первая встреча наших разъездов с японскими. Она вызвала в Пеньяне сильную тревогу, свидетельствовавшую, что наступления наших войск в Корею не ожидали. Это было важное обстоятельство, которое могло бы, вероятно, сильно спутать все расчеты японцев и передать инициативу действий в наши руки. Но им не воспользовались, и этого первого маленького с виду, но важного по своему значению успеха не только не использовали и не развили, но свели его к нулю. 18 февраля генерал Линевич, считая выдвинутое положение отряда генерала Мищенко опасным, приказал ему отойти назад в Ичжу, на Ялу, наблюдая впереди лежащую местность лишь разъездами.
Очевидно, генерал Линевич боялся лишиться конницы в самом начале войны. Но главнокомандующий адмирал Алексеев этих опасений не разделял и, узнав о потере соприкосновения с противником, приказал Линевичу немедленно двинуть конный отряд вперед и предписать ему более решительный образ действий.
26 февраля отряд снова двинулся в глубь Кореи, но за это время обстановка уже сильно изменилась и, конечно, не в нашу пользу. 12 февраля в городе Аньчжу не было еще ни одного японца, а 3 марта он был уже занят трехтысячным японским отрядом, и, стало быть, теперь мы не могли продвинуться далее этого пункта. Теперь мы всюду уже натыкались на японцев. Головные отряды их находились уже на правом берегу Пакченгана, их разъезды [99] доходили до Касана, а главные силы, высадившись в Цинампо и Сеуле, шли к Пеньяну и далее на Унсан и Канге.