После Цзиньчжоуского боя генерал Смирнов счел, наконец, своим долгом довести об этом до сведения главнокомандующего и командующего армией через двух офицеров генерального штаба, прорвавшихся из осажденной крепости в Маньчжурскую армию. Впрочем, по некоторым донесениям генерала Стесселя, генерал Куропаткин и сам уже чувствовал, что последний и духом упал, и вообще не соответствует выпавшей на его долю задаче. Выслушав же доклады капитанов Одинцова и Ромейко-Гурко о положении крепости и о деятельности в ней генерала Стесселя, он решился, наконец, отозвать его из Артура. Получив на это согласие генерал-адъютанта Алексеева, генерал Куропаткин послал генералу Стесселю 5 и 17 июня телеграммы, а 20 июня и письмо, в которых предписывал сдать командование в крепости коменданту ее, а самому прибыть в армию, где он получит другое назначение. Копии этих телеграмм были посланы генералом Куропаткиным через генерала Стесселя и генералу Смирнову, но до последнего не дошли, будучи скрыты в штабе укрепленного района. Впрочем, и сам генерал Стессель не получил телеграмм, хотя впоследствии (на суде) и было установлено, что одна из них, а именно от 5 июня, была получена начальником штаба укрепленного района полковником Рейсом. На письмо же командующего армией от 20 июня генерал Стессель ответил генерал-адъютанту Куропаткину, что дурные слухи о нем -- клевета, что донесения его о положении Артура неверно поняты, и он по-прежнему готов оборонять его до последней капли крови, что оборона только им и держится, что все его любят и знают, что моряки верят ему более чем адмиралам, что отъезд его подорвет дух гарнизона, эскадры и населения, и, наконец, что ему даже некому в сущности сдать командование, так как никто не в состоянии его заменить: комендант -- "профессор"{102}, генерал Кондратенко молод, а у генерала Фока дурной характер. [183]

Как это ни странно, но генерал Куропаткин, по его признанию, "отнесся с доверием" к этому самовосхвалению генерала Стесселя, одобренному льстивыми словами по адресу командующего армией, и уже не тревожил более последнего предписаниями об отъезде из Артура.

Так попытка установить единовластие в осажденной крепости еще раз потерпела неудачу.

Лицом, которое неофициально объединило в себе участников обороны -- от генерала Стесселя до последнего рядового матроса и горожанина, направив их волю, энергию и силы к достижению одной, общей цели -- отстоять Артур, был генерал Р. И. Кондратенко, сперва начальник 7-й восточносибирской артиллерийской дивизии, а затем начальник обороны всего сухопутного фронта крепости.

Прибыв в Порт-Артур месяца за полтора до начала войны и убедившись в "печальном состоянии" крепости, он тотчас же принялся заботиться об её укреплении. Он "уговорил" Стесселя объехать ее верхи, он осматривал с адмиралом Макаровым Цзйньчжоускую позицию и соображал совместную оборону ее флотом и войсками. Он побывал и на Дагушане, на Угловых горах, Ляотешане и Высокой.

"С удивлением спрашивали друг у друга в крепости, -- рассказывал нам один из почтенных участников обороны, -- что это всё ездит маленький беспокойный генерал: от генерала Стесселя к генералу Смирнову, вновь возвращается к Стесселю, скачет к адмиралам Витгефту и Григоровичу, -- неужели это он хлопочет все по делам своей дивизии?" Нет, это он хлопотал об Артуре, примирял враждебные отношения разных ведомств и чинов, рассеивал возникавшие между ними недоразумения и объединял всех на общее дело своим идеальным служением ему. И скоро все признали его "душою обороны крепости". К нему стали обращаться все, кто хотел так или иначе быть полезным делу обороны, и так как идеям и предложениям других генерал Кондратенко всегда отдавал предпочтение пред своими, то он и скакал от одного генерала к другому, проводя в жизнь то, что казалось ему нужным и полезным. [185]

Сила, подчинившая всех Кондратенко и всех к нему привлекавшая, крылась не столько в его уме, сколько в его сердце. Бескорыстный и правдивый, он был предан только делу обороны и жил только его интересами, нуждами и заботами. Скромный в отношении себя, он был прост с другими, всем доступен и в каждом уважал человека. Сам прекрасно образованный, питомец двух военных академий (Инженерной и Генерального штаба), он не считал, однако, себя авторитетом во всем и не только охотно выслушивал, но часто сам спрашивал советов и мнений у тех, кому "на месте виднее": у простого стрелка, матроса, портового рабочего, заурядного армейского офицера. И часто делалось именно так, как они говорили. В результате, "то, что не было сделано в Артуре за семь лет, Кондратенко, насколько это было возможно, создал в несколько месяцев"{103}. Его мыслью, его трудами, его настойчивостью создалась вокруг Порт-Артура цепь укреплений, которые почти 5 месяцев сдерживали натиск превосходных сил противника в ряде бешеных атак и штурмов.

Штурмы эти начались вслед за неудачным для нас исходом прорыва эскадры. Очевидно, японцы желали использовать то тяжелое моральное впечатление, которое легло на гарнизон, на население Артура, когда в его гавань стали постепенно возвращаться остатки эскадры.

В ночь с 31 июля на 1 августа японцы повели наступление на предгорья Высокой горы, с судьбой которой, как показали события, связана была и судьба кораблей. Предгорья эти -- Угловая гора и сопки "Передовая", "Трехголовая" и "Боковая" -- были слабо укреплены, вооружены и заняты: несколько траншей, батарея на 4 орудия и 2 роты моряков и 3 охотничьи команды стрелков, -- вот и вся их сила.

Несмотря на это, 6 ночных атак на Трехголовую и Боковую сопки было отбито. 1 августа противник их усиленно бомбардировал, а 2 вновь атаковал -- и после горячего боя овладел ими.