Только старымъ формальнымъ отношеніемъ къ жизни объясняется, что многіе дореформенные предразсудки сохранили еще свою живучесть. По прежнему царитъ теорія бѣлой кости и помѣщица Хлыкина въ серьезъ убѣждена, что мужъ ея роняетъ свое достоинство, вступая въ дружескія; отношенія съ купцомъ Гусевымъ.
"Я этого Гусева и къ порогу не допускаю, а онъ съ нимъ въ шашки играетъ, да закусывать къ нему ходитъ. Нешто прилично ему съ писаремъ на охоту ходить. О чемъ онъ можетъ съ писаремъ разговаривать? Писарь не то что разговаривать, писнуть при немъ не смѣй" ("Послѣдняя могиканша"). Теорію бѣлой кости, правда, въ болѣе культурной формѣ, отстаиваетъ и инженеръ Полозневъ, увѣряя, что "Духъ Божій, святой огонь... добывался тысячами лучшихъ людей... Твой прадѣдъ -- генералъ, сражался при Бородинѣ, дѣдъ твой, былъ поэтъ, ораторъ и предводитель дворянства, дядя -- педагогъ, наконецъ я, твой отецъ,-- архитекторъ... Всѣ Полозневы хранили святой огонь для того, что бы ты погасилъ его". Павелъ Ильичъ Рашевичъ ("Въ усадьбѣ") привлекаетъ на защиту той-же теоріи дарвинизмъ. "Я неисправимый дарвинистъ, и для меня такія слова, какъ порода, аристократизмъ, благородная кровь не пустые звуки... Да, батенька мой, не чумазый же, не кухаркинъ сынъ далъ намъ литературу, науку, искусство, право, понятія о чести, долгѣ... Всѣмъ этимъ человѣчество исключительно обязано бѣлой кости... И если я чумазому или кухаркину сыну не даю руки и не сажаю за столъ, то этимъ самымъ я охраняю лучшее, что есть на землѣ"... и т. д.
За этими рѣчами, какъ ни научно выражены онѣ съ внѣшней стороны, кроется все тоже неуваженіе къ человѣку, все таже формальная точка зрѣнія на жизнь и людей.
Формально правъ, достаточно силенъ, что бы унизить человѣка и потому унижаю -- вотъ аргументъ русскаго дикаря самодура. И всѣ норовятъ унизить кого нибудь. Приказчики -- рабочихъ, купцы -- приказчиковъ; инженеръ Должиковъ всѣхъ служащихъ, почему то называя ихъ пантелѣями; регентъ Градусовъ своего пѣвчаго, бѣдныхъ солдатиковъ -- рѣшительно всѣ, кому они подчинены.
Павелъ Ивановичъ, возвращаясь на пароходѣ съ Дальняго Востока, говоритъ больнымъ солдатикамъ, тоже отосланнымъ на родину: "Вы люди темные, слѣпые, забитые, ничего вы не видите, а что видите, того не понимаете... Вамъ говорятъ, что вѣтеръ съ цѣпи срывается и вы вѣрите: по шеѣ васъ бьютъ, вы ручку цѣлуете; ограбитъ васъ какое нибудь животное въ енотовой шубѣ и потомъ швырнетъ вамъ пяти-алтынный на чай, а вы: пожалуйте, баринъ, ручку. Паріи вы, жалкіе люди".
И жалкій, забитый, униженный парія, добираясь до власти, пробуетъ на другихъ свою силу и вымещаетъ свое униженіе, униженіемъ другого человѣка. Добродушный денщикъ ничего лучше не могъ выдумать, какъ искровянить ни за что ни про что ни въ чемъ не повиннаго манзу, добросовѣстно таскавшаго дрова.
Сегодня толстый помѣщикъ тащитъ мужиковъ къ земскому начальнику за потраву, а завтра, въ торжественный день,-- ставитъ имъ полведра, и они пьютъ и кричатъ ура и пьяные кланяются ему въ ноги.
Жизнь построена на насиліи, на полной безнаказанности сильнаго и богатаго, на принципѣ административнаго усмотрѣнія, и потому никто не придаетъ значенія закону, какъ только -- лишь формѣ, примѣняемой для удобства сильнаго. Нѣтъ правъ, нѣтъ идеи гражданской свободы, равенства передъ закономъ, нѣтъ уваженія къ личности, къ элементарнымъ свободамъ -- сужденія, передвиженія собраній.
И тутъ ужъ на помощь обывательской темнотѣ и ей въ поддержку идетъ административное невѣжество со всѣми зигзагами административнаго усмотрѣнія.
Полна горькаго юмора сцена, изображенная въ разсказѣ "Броженіе умовъ".