И вотъ тина начинаетъ мало по малу засасывать Іоныча. Не съ кѣмъ и не о чемъ разговаривать. Обыватель такъ непроходимо тупъ, что не способенъ расчленять мысли на части, устанавливать между ними логическую связь и дѣлать неизбѣжные логическіе выводы.
Когда Старцевъ пробовалъ заговорить даже съ либеральнымъ обывателемъ о томъ, что человѣчество, слава Богу, идетъ впередъ, что со временемъ оно будетъ обходиться безъ паспортовъ и безъ смертной казни, то обыватель глядѣлъ на него искоса и недовѣрчиво спрашивалъ: "значитъ, тогда всякій можетъ рѣзать на улицѣ кого угодно?"
И волей неволей Старцевъ прекращалъ разговоры, отъ которыхъ могли только испортиться его отношенія къ обывателю. А вскорѣ и ему самому такіе разговоры казались уже ненужными и непріятными.
Изъ всѣхъ задачъ жизни оставалась одна -- накопленіе богатства.
"Какъ мы поживаемъ тутъ? Да ни какъ. Старимся, полнѣемъ, опускаемся. День да ночь -- сутки прочь, жизнь проходитъ тускло безъ впечатлѣній, безъ мыслей... Днемъ нажива, а вечеромъ клубъ, общество картежниковъ, алькоголиковъ, хрипуновъ, которыхъ я терпѣть не могу. Что хорошаго?"
Эта удивительная дряблость русскаго интеллигента, его неспособность строить жизнь, быстрое увядацье и опусканье на дно -- одно изъ крупныхъ несчастій русской жизни. Чеховъ непрерывно возвращается къ этому явленію и въ докторѣ Нещановѣ ("Въ родномъ углу") и въ Ивановѣ, и въ Астровѣ ("Дядя Ваня") и молодомъ ученомъ Прозоровѣ ("Три сестры"). Нашъ либерализмъ сидитъ вѣкрови, въ пылкихъ чувствахъ молодости, а не въ убѣжденіяхъ, выросшихъ медленно и закаленныхъ долгимъ трудомъ, упорной, но разумной борьбой,-- которая ведется въ соотвѣтствіи съ условіями жизни и соотношеніемъ силъ и потому приводитъ не къ надрыву, а къ медленнымъ, но безспорнымъ побѣдамъ. У русскаго человѣка нѣтъ характера, нѣтъ знаній, нѣтъ привычки къ труду, выносливости къ борьбѣ. Мягкотѣлый онъ и слабовольный.
"Суждены намъ благіе порывы, но свершить ничего не дано"...
Русскій человѣкъ не умѣетъ бороться за лучшее будущееи потому быстро свыкается съ привычными формами жизни и формами мышленія. Формализмъ, то есть, склонность относиться къ каждому дѣлу не по существу, а съ его формальной стороны, штампованной обычаемъ и предписаніемъ начальства -- вотъ едва ли не самый крупный недостатокъ русскаго общества.
Тюремный смотритель Яшкинъ въ трепетѣ, когда его пьяный другъ и собутыльникъ дерзаетъ возстать противъ буквы Ѣ. Громовъ (Палата No 6) приходитъ въ ужасъ при мысли, что благосостояніе личности часто зависитъ отъ нѣкоторыхъ служебныхъ формальностей. Но самъ онъ не умѣетъ бороться, съ формализмомъ и расплачивается за свои химеры сумасшедшимъ домомъ.
Сотскій Лошадинъ ("По дѣламъ службы") тридцать лѣтъ, таскаетъ какія то бумаги, пакеты, повѣстки, вѣдомости, бланки, исполняя все "по формѣ" и не видя за этой формой никакого содержанія. Сторожъ Ферапонтычъ искренне убѣжденъ, что бумаги только для того и существуютъ, что-бы ихъ подписывали ("Три сестры"). Ординаторъ знаменитаго профессора, Королевъ, тоже привыкъ къ строго-формальному отношенію къ людямъ. Для него паціенты -- не люди, а клиническіе случаи болѣе или. менѣе интересныхъ болѣзней. Человѣка онъ не видитъ и не понимаетъ. ("Случай изъ практики").