Лучшей иллюстраціи къ оцѣнкѣ свободы личности у насъ на Руси трудно и найти въ русской литературѣ. "Виновные, за недостаткомъ уликъ, сидятъ пока взаперти"-- классическая формула, сыгравшая роль руссааго habeas corpus -- только верхъ ногами,-- шиворотъ на выворотъ.
И Чеховъ даетъ намъ рядъ картинъ русскаго гражданскаго рабства. Не свобода передвиженій, паспортная система, ограниченія евреевъ, самоуправство и произволъ администраціи, господство дикаго принципа: что прямо не разрѣшено, то запрещено -- вотъ тѣ органическія стѣсненія, которыя сдѣлали русскую жизнь тѣсной, узкой, задавленной и униженной. Если бы Пушкинъ прочелъ разсказы Чехова, онъ, вѣроятно, воскликнулъ бы, какъ тогда, когда Гоголь читалъ ему "Мертвыя души": "Боже, какъ безконечно печальна и грустна русская жизнь". Что-то сѣрое, однообразное, унылое и безпредѣльное, какъ южныя степи, какъ пески Сахары, какъ тяжелый, нѣсколько разъ повторяющійся въ ночь, удушливый кошмаръ.
Какая огромная галлерея сѣрыхъ, скучныхъ, безсильныхъ, ничтожныхъ людей, мимо которыхъ прошелъ большой, умный, ко всему внимательный человѣкъ, посмотрѣлъ на этихъ скучныхъ жителей своей родины и съ грустной улыбкой, тономъ мягкаго, но глубокаго упрека, съ безнадежной тоской на лицѣ и въ груди красивымъ искреннымъ голосомъ сказалъ:-- Скверно вы живете, господа! Стыдно такъ жить.
II
Разбирая причины бѣдствій, нестроенья русской жизни и безграничной скорби увяданія, Чеховъ также какъ и въ изображеніи картинъ быта остается глубоко объективнымъ художникомъ. Для него все ясно, и общая картина упадка и медленнаго умиранья представляется ему, какъ послѣдствіе тысячи сложныхъ причинъ. Виноватъ самъ обыватель. Виновато и правительство. Виноваты и стихійныя причины, парализовавшія усилія человѣка на пути къ улучшенію жизни.
Астрову ("Дядя Ваня") уже съ очевидностью рисуется картина несомнѣннаго вырожденія, которому остается еще какихъ нибудь 10--16 лѣтъ, что бы стать полнымъ... Если бы на мѣстѣ этихъ истребленныхъ лѣсовъ пролегли шоссе, желѣзныя дороги, если бы тутъ были заводы, фабрики, школы,-- народъ сталъ бы здоровѣе, богаче, умнѣе, но вѣдь тутъ ничего подобнаго! Въ уѣздѣ тѣ-же болота, комары, то-же бездорожье, нищета, тифъ, дифтеритъ, пожары... Тутъ мы имѣемъ дѣло съ вырожденіемъ вслѣдствіе непосильной борьбы за существованіе; это вырожденіе отъ косности, невѣжества, отъ полнѣйшаго отсутствія самосознанія, когда озябшій, голодный, больной человѣкъ, что-бы спасти остатки жизни, что-бы сберечь своихъ дѣтей, инстинктивно, безсознательно хватается за все, чѣмъ только можно утолить голодъ, согрѣться, разрушаетъ все, не думая о завтрашнемъ днѣ... Разрушено уже почти все, но взамѣнъ не создано ничего.
Но кромѣ стихійныхъ причинъ, Чехову ясны и соціальные источники нашего вырожденія.
Освобожденіе крестьянъ при отсутствіи гражданской свободы, просвѣщенія, въ тѣхъ жестокихъ условіяхъ выкупной операціи, которая отнюдь не лестно рекомендуетъ дворянское безкорыстіе {Объ этомъ чит. "Обществ. движеніе въ Россіи", т. I ред. Л. Мартова, П. Маслова и А. Потресова.} все это вмѣстѣ взятое вело крестьянство къ неизбѣжному разоренію. Выхода не было: ни земли, ни интенсивнаго хозяйства, ни гражданскаго самосознанія все это при условіи огромныхъ поборовъ прямыхъ и косвенныхъ, вело крестьянъ къ гибели и одичанію. Порвалась цѣпь великая и ударила... главнымъ образомъ, если не исключительно, по мужику.
Чеховъ не закрываетъ глаза на печальную дѣйствительность. Не идеализируетъ крестьянъ. Онъ первый изъ русскихъ писателей рядомъ съ Успенскимъ взглянулъ смѣло и пытливо въ глаза жизни и далъ намъ неподкрашенныя и не идеализированныя картины мужицкаго одичанія.
Онъ не скрываетъ отъ насъ безграничной тупости мужиковъ ("Гайка") ихъ невѣжества, жестокости, лѣни, тупой враждебности всякому новому начинанію.