Жизнь такъ плоха, что остается развѣ только съ ума сойти; только пожалуй въ припадкѣ маніи величія можно почувствовать себя веселымъ, счастливымъ и оригинальнымъ, вырвавшимся изъ сѣтей мѣщанства. ("Черный монахъ").
Мѣщанство жизни прямо страшно.
-- Я боленъ боязнью жизни, говоритъ герой разсказа "Страхъ".
-- "Мнѣ страшна главнымъ образомъ обыденщина, отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться. Я не способенъ различать, что въ моихъ поступкахъ правда и что ложь, и они тревожатъ меня... я сознаю, что условія жизни и воспитанія заключили меня въ тѣсный кругъ лжи, что вся моя жизнь есть не что иное, какъ ежедневная забота о томъ, что-бы обманывать себя и людей, и не замѣчать этого, и мнѣ страшно отъ мысли, что я до самой смерти не выберусь изъ. этой лжи... поступилъ я въ Петербургѣ на службу и испугался, пріѣхалъ сюда, что-бы заняться сельскимъ хозяйствомъ, и тоже испугался... Я вижу, что мы мало знаемъ и поэтому каждый день ошибаемся, бываемъ несправедливы, клевещемъ, заѣдаемъ чужой вѣкъ, расходуемъ всѣ свои силы на вздоръ, который намъ не нуженъ и мѣшаетъ намъ жить, и это мнѣ страшно, потому что я не понимаю, для кого и для чего это все нужно. Я, голубчикъ, не понимаю людей и боюсь, ихъ. Мнѣ страшно смотрѣть на мужиковъ, я не знаю, для какихъ такихъ высшихъ цѣлей они страдаютъ и для чего живутъ. Если жизнь есть наслажденіе, то они лишніе, не нужные люди; если же цѣль и смыслъ жизни въ нуждѣ и. не проходимомъ безнадежномъ невѣжествѣ, то мнѣ непонятно, кому и для чего нужна эта инквизиція".
Обывательская жизнь отравила своими испареніями нашу кровь ("Ивановъ"). Въ ней задушено все яркое, мало-мальски живое и свѣжее. Русскій городъ -- городъ лавочниковъ, трактирщиковъ, ханжей, ненужный, безполезный городъ, о которомъ не пожалѣла бы ни одна душа, если бы онъ провалился сквозь землю ("Моя жизнь").
Спасенье отъ этого нравственнаго удушья Чеховъ искалъ сначала въ толстовствѣ. Приблизительно отъ 1886 года до 1892 года сказывается въ его произведеніяхъ вліяніе идей Толстого.
Въ разсказѣ "Пари" эта толстовская нотка звучитъ очень энергично: сѣвшій въ добровольное одиночное заключеніе, юристъ читалъ только одно евангеліе, которое замѣнило ему шестьсотъ томовъ книгъ, прочитанныхъ въ предыдущіе четыре года. И когда исполнилось условленныхъ 15 лѣтъ одиночнаго заключенія, узникъ почувствовалъ отвращеніе къ культурѣ, къ тому милліону, который онъ выигрывалъ, ко всѣмъ благамъ жизни.
-- "Я презираю ваши книги, презираю всѣ блага міра и мудрость. Все ничтожно и бренно, призрачно и обманчиво, какъ миражъ. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотретъ. васъ съ лица земли наравнѣ съ подпольными мышами, а потомство ваше, исторія, безсмертіе вашихъ геніевъ замерзнутъ или сгорятъ вмѣстѣ съ земнымъ шаромъ. Вы обезумѣли и идете не по той дорогѣ. Ложь принимаете вы за правду и безобразіе за красоту... Я не хочу понимать васъ".
Въ разсказѣ "Скучная исторія" Чеховъ разсказываетъ намъ о профессорѣ, вся жизнь котораго, казалось, полна была разумной дѣятельности и удачи: тайный совѣтникъ и кавалеръ, прекрасныя связи, уваженіе учениковъ и молодежи. Ни одной безцѣльной минуты: чтеніе журналовъ, лекціи, диссертаціи. Но зачѣмъ онъ живетъ, и какой смыслъ вжизни онъ не знаетъ. И когда измученная жизнью и неудачами близкая ему дѣвушка Катя бросается вся въ слезахъ съ просьбой помочь, какъ жить, что дѣлать,-- смущенный и захваченный врасплохъ профессоръ не знаетъ, что сказать и сконфуженно бормочетъ:
-- Ничего я не могу сказать тебѣ, Катя!.. Давай завтракать... будетъ плакать.