Непосильное напряженіе всегда ведетъ къ надрыву.
Надорвалась и русская интеллигенція. Широко и щедро лила она кровь своего сердца на невспаханныя поля, ряды ея рѣдѣли все сильнѣе и сильнѣе, а молодая энергія, не закаленная знаніемъ и матерьяльной независимостью, быстро исчезала, оставляя на поляхъ жизни сломленныхъ, измученныхъ борьбой, больныхъ и безвольныхъ людей, безсильно уходившихъ въ тину пошлости и полной бездѣятельности.
Начало 80-хъ годовъ, когда пришелъ къ намъ Чеховъ, было временемъ полнаго разочарованія.
"Догорѣли огни, облетѣли цвѣты" и Надсонъ пѣлъ свои скорбныя пѣсни, "рыдалъ аккордъ", тоскливо сопровождая въ могилу несбывшіяся мечты, Щедринъ со скорбью искалъ читателя. "Гдѣ ты! Откликнись"! И быстро наступали сумерки длинной сѣверной ночи.
Въ общественной жизни реакція получила свою идеологію въ формулахъ: наше время -- не время широкихъ задачъ, въ проповѣди "трезвыхъ словъ и здравыхъ понятій". Подъ флагомъ національнаго истинно-русскаго расцвѣтала дворянская политика съ земскимъ начальникомъ и дворянскимъ банкомъ во главѣ, обрѣзывались земское и городское самоуправленіе, приниженные университеты получили вмѣсто прежняго подобія автономіи не доброй памяти университетскій уставъ 1884 года; наука была задавлена. Для студентовъ впереди вырисовывалась уже солдатская шапка за проступки противъ принципа: "студентъ -- отдѣльный посѣтитель".
Печать была задавлена неистовствами цензуры и произволомъ администраціи. Ужасное, кошмарное время; тяжело было тѣмъ, кто жилъ и росъ въ эту проклятую эпоху, когда слова: добро, красота, справедливость, человѣческое достоинство были уже "забытыя слова", и оффиціальное человѣконенавистничество уже оперялось и пробовало свои силы на организаціи первыхъ погромовъ на югѣ.
Въ литературѣ и искусствѣ реакція выразилась первыми побѣгами декаденства и сознательнымъ бѣгствомъ писателя изъ подъ вліянія общественныхъ обязательствъ. Литература и искусство свободны -- вотъ лозунгъ, подъ которымъ шли люди индифферентные къ общественной борьбѣ. Минскій, еще недавно ободрявшій читателя увѣреніями, что "злое ворчаніе псовъ и гадовъ" -- предъ зарей, предъ скорымъ всходомъ солнца, объявилъ за одно съ Максимомъ Бѣлинскимъ единственно вѣрной теорію "искусства для искусства", такъ часъ вносившую и раньше великую путаницу въ умы русскихъ читателей, не особенно твердыхъ въ эстетикѣ и по части теоретическаго мышленія.
Л. Н. Толстой, своей теоріей непротивленія злу, содѣйствовалъ, хотя и временно, росту политическаго и общественнаго индифферентизма. Абрамовъ въ "Недѣлѣ" отстаивалъ теорію "малыхъ дѣлъ" {Чтобы быть справедливымъ отмѣтимъ, что проповѣдь политическаго индифферентизма и теорія "искусства для искусства" косвенно оказали и полезное вліяніе на литературу, содѣйствуя расширенію рамокъ свободнаго индивидуальнаго творчества и освобождая душу художника отъ рабства передъ узкими закорузными рамками тенденціозной эстетики народничества.}.
Тяжелое, безвыходное время. Ни откуда не было видно спасенія. Единственная прогрессивная сила, такъ называемая интеллигенція, была разбита, уничтожена, а главное была иллюстрирована съ безпощадной жестокостью и полной очевидностью слабость ея въ борьбѣ съ организованными силами правительства. Новая соціальная сила капитализма вырисовывалась еще въ безотрадныхъ образахъ Колупаева и Разуваева, воплощавшихъ дикую первоначальную хищническую стадію накопленія богатствъ. Новыя силы наростали во мракѣ темной общественной ночи стихійно, но замѣтны были только не многимъ чуткимъ и проницательнымъ умамъ.
"Наши разногласія" только намѣчались и для большинства были непонятны перспективы новыхъ общественныхъ комбинацій и силъ, указанныя Бельтовымъ въ его первыхъ брошюрахъ и упомянутой выше книгѣ.