Въ такую то пору вышелъ А. П. Чеховъ на литературное поприще.
Онъ дебютируетъ безпритязательными юмористическими разсказами подъ псевдонимомъ Чехонте, а вскорѣ начинаетъ писать и свои настоящіе разсказы за полной подписью. Вліяніе времени, конечно, отразилось на Чеховѣ. Онъ выступаетъ на сцену жизни съ нѣкоторой долей индифферентизма партійнаго. Онъ хочетъ быть свободенъ отъ партійной узости, отъ кружковыхъ шоръ, отъ страха передъ критическимъ начальствомъ. Инстинктъ жизни толкалъ писателя на этотъ путь партійнаго индифферентизма и свободомыслія.
Литературные кружки, замкнутые и неподвижные, хранили "традиціи" гражданскаго народничества. Они ничего не видѣли вокругъ себя. Пораженіе ихъ ничему не научило и ни отъ чего не освободило. Оно не указало имъ коренныхъ ошибокъ въ ихъ міровоззрѣніи. Признать эти ошибки значило признать полную свою несостоятельность, признать крахъ цѣлой полосы общественнаго міросозерцанія. На такое самоубійство не всякій рѣшится. Легче пережить новые удары, чѣмъ направить ножъ въ свое собственное сердце. Радикально-народническіе кружки съ еще большей яростью стали на стражѣ чистоты своей программы, еще съ большимъ ожесточеніемъ искали "измѣны" и преслѣдовали всякое "предательство" и всякое уклоненіе отъ принятой доктрины.
Душно и тѣсно стало въ этихъ кружкахъ. Отъ нихъ уходила жизнь. Она искала новыхъ формъ кристаллизаціи, а они старики ничего не замѣчали, кромѣ измѣнъ и малодушія. Они думали, что потерпѣли временное пораженіе, когда вмѣстѣ съ потрясеньями начала 80-хъ годовъ падали основы всего ихъ міровоззрѣнія.
Чуткій ко всякому уклоненію H. К. Михайловскій сразу почувствовалъ въ Чеховѣ что-то новое, необычное и сразу изобличилъ его въ индифферентизмѣ, въ отсутствіи идеаловъ и заподозрилъ въ Чеховѣ идеолога новыхъ безпринципныхъ слоевъ мѣщанства.
Но Чеховъ былъ правъ. Онъ хотѣлъ быть свободенъ. Онъ чувствовалъ, что въ жизни и въ немъ самомъ зрѣютъ какіе то новые запросы, подымаются новыя задачи, и хотѣлъ быть свободнымъ къ воспріятію новаго, его душа должна была быть открыта для каждаго движенія живой воды. И если въ извѣстномъ письмѣ къ Плещееву онъ и говоритъ о своей безпартійности, то это вовсе не означаетъ безъидейности Чехова и примиренія съ жизнью.
Ужасы русской жизни, ея глубокое мѣщанство Чеховъ понималъ съ первыхъ дней своей дѣятельности. Мракъ, духовное рабство, духовную слѣпоту, приниженность рабовъ и тупое и жестокое самодурство сильныхъ, запуганность и забитость обывателя, трепетъ чиновника и грязную лѣнь обывателя -- одинаково воспринимала чуткая душа и реагировала на все съ той особенной, Чехову свойственной, улыбкой тихой скорби, которая составляетъ неотразимую прелесть его творчества.
Чеховъ не дѣлаетъ различія. Съ удивительнымъ объективизмомъ изображаетъ онъ и побѣдителей и побѣжденныхъ: и правительственный лагерь и русское общество. Его сатира не одностороння, и въ этомъ ея существенное преимущество.
Передъ тонкимъ наблюдательнымъ взоромъ писателя проходятъ русскіе люди всѣхъ общественныхъ слоевъ и положеній. Онъ ихъ видитъ насквозь и всѣ кажутся ему жалки и плохи.
Русская жизнь совсѣмъ не подвинулась впередъ за послѣднія триста лѣтъ. Въ ней то же отвращеніе къ свободѣ, что и триста лѣтъ назадъ, и новые люди кажутся какими-то иностранцами ("Моя жизнь"), тотъ-же трепетъ передъ мыслью, передъ старшими, передъ самостоятельнымъ шагомъ, та же горячая готовность добровольческаго сыска и преслѣдованія всяческаго свободомыслія.