И предѣлъ всему послѣдній
Одинокая, больная,
Злая немощная старость
Ненавистная, проклятье
Изъ проклятій, мука изъ мукъ".
Среди роскошной природы, цвѣтущихъ рощъ и голубого безоблачнаго неба вылился этотъ страстный стонъ цѣлаго народа, баловня судьбы, предмета общей зависти и мірового преклоненія, который однако не видитъ въ жизни ничего, кромѣ страданія; И этотъ стонъ пронесся черезъ сотни и тысячи лѣтъ и долетѣлъ до насъ, вновь возбудивъ полный скорби вопросъ о смыслѣ и цѣли жизни. Нѣсколько лѣтъ назадъ мы были свидѣтелями того сильнаго впечатлѣнія, которое произвели на петербургскую публику эти слова Софокла на первомъ представленіи "Эдипа въ Колонѣ" въ Александринскомъ театрѣ. Въ залѣ стало такъ тихо, какъ будто ангелъ смерти пролетѣлъ надъ публикой. Исчезъ шумъ жизни, стихли страсти и волненія дня и у замершей, затаившей дыханіе публики, этой пестрой свѣтской толпы,-- словно одна душа была, скорбная, тоскующая, жалкая и больная. Откуда-то изъ тайниковъ души повѣяло глубокимъ недоумѣніемъ, затаеннымъ, невысказаннымъ, но всѣхъ насъ объединяющимъ въ порывѣ міровой скорби. Стѣна, отдѣляющая публику другъ отъ друга и отъ сцены, вдругъ исчезла; передъ нами была жалкая, сбившаяся въ кучу толпа несчастныхъ людей, окруженныхъ холодомъ и мракомъ жизни, прижимающихся другъ къ другу отъ волненія и скорби съ сердцами, взволнованными великимъ недоумѣніемъ міровой трагедіи. "Трагическій миѳъ возникъ у Грековъ въ ихъ лучшую сильнѣйшую и храбрѣйшую эпоху" (Ф. Ницше). Въ греческой трагедіи отразился пессимизмъ цвѣтущаго, геніальнаго народа въ пору юности и роста его физическихъ и духовныхъ силъ. Греческая трагедія цвѣла въ эпоху торжествующаго расцвѣта народности; несмотря на юношескую жизнерадостность грека, ужасъ жизни наполнялъ его сердце безъисходнымъ страданіемъ.
Однажды царь Мидасъ -- такъ разсказываетъ греческій миѳъ,-- долгое время преслѣдовалъ въ лѣсу стараго Силена, спутника Діониса; когда онъ попался ему наконецъ въ руки, царь спросилъ, что всего лучше и желательнѣе человѣку? Демонъ упорно молчалъ; наконецъ, вынужденный царемъ, онъ съ пронзительнымъ смѣхомъ разразился слѣдующими словами: жалкій эфемерный родъ, дитя случая и бѣдствій, зачѣмъ принуждаешь ты меня открыть то, что было бы лучше никогда не знать. Самое лучшее недостижимо для тебя: это не родиться, не существовать, быть ничѣмъ. Затѣмъ, второе наилучшее для тебя -- это скорѣе умереть" {Ф. Ницше. О происхожденіи трагедіи, стр. 34. М. 1903.}. Несмотря на страстную привязанность къ жизни, которая сказывается въ жалобахъ Антигоны, и рѣчахъ тѣни Ахилла, Грекъ искони чувствовалъ ужасъ существованія. Рокъ, царящій надъ людьми и богами, таинственный, неумолимый, безжалостный, повергшій Эдипа въ пучину бѣдствій, принудившій Ореста къ убійству матери, тяготѣвшій несправедливымъ проклятьемъ надъ всѣмъ родомъ Атридовъ, обрекшій на смерть чистое, жизнерадостное существо милую Антигону, этотъ рокъ своей неотвратимостью и полной неожиданностью своихъ велѣній повергалъ грека въ трагическій ужасъ передъ нелѣпостью жизни, въ которой человѣкъ являлся игралищемъ слѣпого случая, жертвой неисчислимыхъ страданій {"Жизнь еще не есть высшее изъ благъ" говоритъ Шиллеръ въ "Мессинской невѣстѣ".}.
И чѣмъ сильнѣе билось молодое чувство, чѣмъ ярче и необузданнѣе проявлялась жажда жизни и потребность въ правдѣ, тѣмъ трогательнѣе были стоны страдальца въ его возвышенныхъ трагедіяхъ:-- зрѣлище бѣдствій героя наполняло душу грека спасительнымъ трепетомъ, мыслью о ничтожествѣ земного существованія; но самая картина трагической борьбы отражала и протесты могучаго духа противъ несправедливости мірового порядка. Такъ, въ темной клѣткѣ еще страстнѣе и ярче пѣсня узника соловья о свѣтѣ, свободѣ и любви...
И такъ,-- рокъ и столкновеніе съ еге не предусматриваемыми велѣніями людей сильнаго характера -- вотъ источникъ трагической скорби для грека. Впрочемъ "сильный характеръ" выраженіе не вполнѣ точное; я замѣнилъ было эти два слова другими -- герой миѳа, разсказа. Потому что "характеръ" въ нашемъ значеніи этого слова не играетъ еще серьезной роли у грека. Важенъ не характеръ. Каковъ бы онъ ни былъ,-- столкновеніе неизбѣжно и гибельно. Вотъ почему правъ геніальный Аристотель, когда говоритъ -- "трагедія есть изображеніе не человѣка, но дѣйствія, жизни, счастья и несчастья. Цѣль трагедіи -- дѣйствіе, а не качество человѣка. Въ трагедіи дѣйствуютъ не для того, чтобы изображать характеры, но черезъ посредство дѣйствій захватываетъ трагедія и характеры,-- а цѣль всего важнѣе. Безъ дѣйствія невозможна трагедія, а безъ характеровъ возможна. Начало и, такъ сказать, душа трагедіи есть вымыселъ: второе же за нимъ мѣсто занимаютъ характеры.
Такимъ пониманіемъ смысла трагедіи объяснялся вполнѣ умѣстный въ ней эпическій,-- повѣствовательный элементъ.