Вмѣстѣ съ ученіемъ стоиковъ и христіанства исчезли эти трагическія настроенія. На смѣну юношески страстнымъ протестамъ грека явились идеи примиренія съ юдолью скорби, печали и слезъ, во имя загробной жизни, идею рока смѣнила теорія свободной воли. Сущность трагическаго настроенія измѣнилась. Когда въ эпоху возрожденія народовъ наступило и возрожденіе трагедіи -- она получила уже иное содержаніе, иные мотивы, иные источники трагическаго чувства. Новая трагедія перенесла центръ тяжести во внутрь человѣка, обуреваемаго страстями, ведущаго тягостную борьбу между высшими, идеальными и низменными стремленіями. Въ основѣ этой трагедіи -- сильный характеръ, раздираемый страстями, противорѣчіями, сомнѣніями и неизбѣжно гибнущій. Карьеръ, одинъ изъ лучшихъ теоретиковъ драмы въ своей книгѣ Dre Poesie, iehr wesen und formen указываетъ цѣлый рядъ мотивовъ трагической гибели; здѣсь и проступки противъ нравственнаго закона съ его искупленіемъ, страданья благороднаго, гибнущаго какъ жертва своей вѣрности долгу, здѣсь и мучительныя противорѣчія между двумя равно высокими, но взаимно исключающими другъ друга принципами и обязанностями (Гамлетъ), здѣсь и конфликтъ между свободно рвущейся впередъ индивидуальностью и косной толпой съ ея, преклоненіемъ установившемуся порядку (Поза, Карлъ Мооръ, Штокманъ), здѣсь и трагизмъ гибнущаго мірозерцанія, на безнадежную защиту котораго отдаетъ свои силы энтузіастъ-романтикъ (Юліанъ Отступникъ), здѣсь и жертвы бурнаго порыва страсти.
Во всѣхъ такихъ конфликтахъ неизбѣжно выступаетъ сильный характеръ; вся красота новой трагедіи именно въ гибели сильныхъ духомъ и волею незаурядныхъ людей. Вотъ почему теоретики драмы правы, когда отрицали опредѣленіе трагедіи, данное Аристотелемъ, заявляя, что "въ драмѣ не должно быть недостатка ни въ характерахъ, ни въ событіяхъ; въ драмѣ начало всему -- внутреннія свойства человѣка, его воля". Характеръ, воля, цѣль и дѣйствіе неизбѣжно необходимы въ трагедіи, возникшей въ эпоху возрожденія наукъ и искусствъ и вновь ярко вспыхнувшей въ эпоху геніальничанія поэтовъ Sturm und Drang періода нѣмецкой и французской литературы. Это и понятно. Всѣ средніе вѣка, вся эпоха рыцарства подготовляла развитіе сильной, здоровой индивидуальности.
Человѣкъ дышалъ полной грудью. Онъ умѣлъ и любить, и ненавидѣть; онъ умѣлъ постоять за правду, отважно жертвовать своею жизнью за честь, за свободу, за отчизну. Каждая эмоція завершала свой естественный кругъ, находила свой, нормальный исходъ, не задерживаясь въ сердцѣ человѣка тяжелымъ осадкомъ сдержанныхъ и подавленныхъ желаній. Жизнь была ярка и свѣтла; порывы сердца опредѣленны.. Нормальная связь между словомъ и дѣломъ, чувствомъ и его проявленіемъ не была еще нарушена; человѣческая природа не была связана цѣпями условности и мѣщанства; человѣкъ могъ дышать полной грудью; его организмъ функціонировалъ всѣми нервами и фибрами, всѣмъ своимъ многосложнымъ существомъ. Только при такихъ условіяхъ и могли создаваться сильные характеры, цѣльныя натуры, энергично и непосредственно реагирующія на горе и радость, прекрасныя во всѣхъ своихъ проявленіяхъ, во всѣхъ своихъ порывахъ къ добру и злу. Любилъ человѣкъ и, не разсуждая, лѣзъ въ окно къ своей Жульетѣ, ненавидѣлъ кого и ужъ въ рукахъ его блестѣло остріе шпаги. Реакція слѣдовала непосредственно за воспріятіемъ, и оттого на душѣ не оставалась тяжелаго осадка неудовлетворенности. Душа была всегда свѣтла, воля ненадломлена. Насъ поражаетъ мощь такихъ кованныхъ изъ стали и гранита "героевъ", какъ Отелло, Ричардъ III, Макбетъ; плѣняетъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и изумляетъ сила любви Ромео и Юліи; мы ужъ не таковы...
Тиски жизни, культуры, стерли яркія и выпуклыя черты характера. Режимъ -- казарменно бюрократическій и торгово-промышленный,-- все сгладилъ, обшлифовалъ, дисциплинировалъ. Яркимъ проявленіямъ человѣческой личности теперь нѣтъ мѣста. Буря, клокочущая въ груди, должна быть подавлена, должна умереть внутри человѣка, разрушая его самого.-- Отсюда слабоволіе, угнетенность духа, болѣзненность и нервность "нашего" вѣка. Всѣ стали въ одну шеренгу, посѣрѣли, выдохлись, внѣшне облагообразились, приняли одну униформу, подъ которой незамѣтно ни характера, ни темперамента. Дряблое поколѣніе "къ добру и злу позорно равнодушныхъ" явилось на смѣну рыцарственнымъ характерамъ. Современный Отелло, какъ и Шейлокъ умѣло затаятъ свое чувство подъ маской вѣжливой пріятной улыбки, и эта маска такъ въѣдается въ современнаго человѣка, такъ сживается съ нимъ, что постепенно становится самой его сущностью, стирая въ порошокъ черты индивидуальности. Измельчалъ человѣкъ, внутренно обезсилѣлъ и обезводился, занялъ свою скромную клѣточку въ "мастерской" жизни и только по временамъ тоскуетъ объ иной, радостной цѣлостной жизни, о солнцѣ и свѣтѣ, которые рѣдко заглядываютъ въ его тусклое закоптѣлое окно. Въ послѣднюю четверть XIX вѣка намѣтился протестъ этого господства сѣрости,-- во имя правъ свободной цѣлостной личности. Въ политикѣ этотъ протестъ противъ засасывающаго личность общественнаго "порядка" выразился въ анархизмѣ; въ философіи заговорилъ о "сверхъ-человѣкѣ" и "жизнерадостности" Ницше, въ драмѣ на встрѣчу тому же освобожденію личности идетъ Ибсенъ, борясь съ "призраками" поработившими человѣка, убившими въ немъ живую душу. Всѣ эти протесты, конечно, важны, полезны, несомнѣнно поднимая значеніе человѣческой личности "священнѣйшее изъ званій" -- человѣка, какъ говорили въ старину. Но отдѣльные протесты геніальныхъ писателей, какъ первое луновеніе вѣтра, предвѣщающаго грозу,-- еще не самая гроза, которая неизвѣстно когда еще прійдетъ и какъ очиститъ воздухъ. Жизнь течетъ все еще по тому же узкому руслу, созданному условіями труда и политическаго строя; въ массѣ все таже сѣрость, таже безличность дряблыхъ характеровъ, истертыхъ колесомъ жизни, приниженныхъ, изломанныхъ, лишенныхъ всякихъ опредѣленныхъ очертаній и силы. Современный человѣкъ увялъ, не расцвѣтая. Онъ подавилъ свои желанья, пережилъ свои мечты и тихо догораетъ, покорный неизбѣжному закону медленнаго увяданія и смерти.
II.
Психологія этого новаго, современнаго намъ человѣка, не могла не отразиться и на театрѣ и дѣйствительно -- въ немъ все рѣже можно встрѣтить теперь актера съ яркимъ темпераментомъ и характеромъ. Амплуа трагическаго героя, перваго любовника, вакантно даже на такихъ богатыхъ сценахъ, какъ императорскіе театры: Александринскій и Малый (въ Москвѣ). Сильно трагическія пьесы идутъ на сценѣ все рѣже и рѣже. Про Шекспира довольно громко говорятъ, что онъ устарѣлъ. Гете и Шиллера тоже совсѣмъ не ставятъ.
Въ послѣдніе годы шли наименѣе яркія Шекспировскія пьесы "Антоній и Клеопатра", "Буря", "Юлій Цезарь". Представленія "Шейлока" въ Александринскомъ театрѣ не давали полныхъ сборовъ. Только пріѣздъ итальянскихъ трагиковъ, все еще, сохранившихъ кипучій темпераментъ, заставляетъ насъ идти въ театръ на Шекспира. Мы смотримъ съ удивленіемъ "Отелло", восхищаясь тѣмъ, чего у насъ нѣтъ. Всѣ эти сильныя чувства и страсти кажутся намъ чѣмъ то далекимъ, чуждымъ, точно дѣтская сказка. А ужъ современнымъ драматургамъ мы ни за что не простимъ попытки модернизировать эти страсти, перенеся ихъ въ нашъ вѣкъ. Начальникъ отдѣленія Ивановъ казался бы намъ смѣшнымъ въ роли Ромео или Гамлета. Командующій войсками, будь онъ самъ Суворовъ, казался бы нелѣпымъ человѣкомъ, если бы вздумалъ продѣлать сцену ревности во вкусѣ венеціанскаго Мавра.
Герой шекспировской трагедіи умеръ въ нашихъ сердцахъ и не скоро воскреснетъ вновь. Вмѣстѣ съ нимъ умерла и трагедія, съ ея трагизмомъ могучей личности, погибающей въ борьбѣ съ собственными страстями и требованіями долга или велѣніями принципа. Жизнь измѣнилась и театръ долженъ искать для нея новаго героя съ новымъ трагическимъ настроеніемъ.
Й этотъ "герой" найденъ, какъ найденъ и новый трагизмъ, не менѣе прежнихъ двухъ захватывающій насъ картинами неизбѣжной гибели. Его почувствовали художники слова и ищутъ новыхъ формъ для его сценическаго изображенія. У Ибсена есть полная глубокаго смысла сцена -- въ концѣ третьяго акта пьесы: "Когда мы мертвые воскресаемъ". Художникъ Рубекъ говоритъ о воскресеніи изъ мертвыхъ, онъ еще вѣритъ ему. Ирена -- не вѣритъ. Рубекъ, пожертвовавшій радостями любви ради искусства былъ уже тогда мертвъ, когда равнодушно стоялъ передъ жаждавшей любви Иреной. Эта любовь, увѣряетъ Рубекъ, горитъ и пылаетъ въ немъ и теперь, какъ прежде. Ирена отвѣчаетъ ему, что земная любовь, которой полонъ міръ съ его великими тайнами, загадками, давно умерла для нихъ.-- Самое желанье жить умерло.
Рубекъ. О, какъ заблуждаешься ты! жизнь въ насъ и вокругъ насъ кипитъ и брызжетъ черезъ край, какъ прежде!