Ирена, (покачивая головой и печально усмѣхаясь). Вся эта жизнь устлана мертвецами -- сама она лежитъ на смертномъ одр ѣ.
И тщетно рвется Рубекъ и Ирена въ послѣднемъ порывѣ къ счастью все выше и выше, къ лучезарному солнцу, на обѣтованную гору къ вѣчно пламенѣющимъ высотамъ, чтобы тамъ испить до дна чашу наслажденій. Умирающая жизнь покроетъ и ихъ своимъ "мокрымъ, отвратительнымъ могильнымъ саваномъ", о которомъ уже предупреждалъ ихъ Ульфгеймъ, спасавшійся съ Маей въ долинѣ. На ледяныхъ высотахъ индивидуализма Рубекъ и Ирена не найдутъ счастья; грозный горный обвалъ погребетъ ихъ въ своихъ снѣгахъ.
"Сама жизнь, лежащая въ саванѣ, на смертномъ одрѣ"-- вотъ новый герой современной трагедіи и вмѣстѣ съ тѣмъ -ея символъ. Не отдѣльныя лица, не Ивановъ, не Петровъ -- вся жизнь, цѣлая группа живыхъ лицъ обречены на гибель, на медленное умираніе; сама жизнь видитъ уже свой могильный саванъ. И иначе не могло быть. Люди убили свои желанія, свою любовь, придавили свою природу требованіями долга, порядка, труда, дисциплины, ложныхъ идей, они сами убили себя, сами надѣли на себя могильный саванъ. Сѣрая,-- безцвѣтная, безвкусная жизнь, безрадостная" и безцѣльная, задыхающаяся въ тискахъ, подъ гнетомъ непреодолимыхъ и часто неуловимыхъ, невидимыхъ и неосязаемыхъ условій духовнаго и матеріальнаго рабства, вотъ кто обреченъ на трагическій конецъ, вотъ кто задыхается, стонетъ, томится и грезитъ о воскресеніи изъ мертвыхъ, о Москвѣ, о лучшей жизни черезъ двѣсти лѣтъ, о новомъ вишневомъ садѣ... въ то время, когда старый гибнетъ подъ ударами топора, и смерть подтачиваетъ существованіе медленно, но неизбѣжно, какъ болѣзнь, какъ ржа, точащая желѣзо, какъ пыль, засыпающая нѣжные цвѣты...
Понять и найти этого новаго героя трагедіи -- великая заслуга художниковъ, дѣло -- огромной чуткости.
Умирающая жизнь, какое казалось бы несоединимое сочетаніе, а между тѣмъ оно примѣнимо въ наше время къ цѣлымъ общественнымъ группамъ. Два года назадъ намъ пришлось видѣть въ Берлинѣ "Ткачей",-- четырехсотое представленіе знаменитой драмы Гауптмана. И, глядя на этихъ жалкихъ бѣдняковъ, прикованныхъ къ своему ткацкому станку, обреченныхъ на мучительную полуголодную жизнь въ борьбѣ за черствый кусокъ хлѣба, съ печатью безъисходной сверлящей мысли въ лицѣ, съ вѣчно согнутыми отъ постояннаго сидѣнія колѣнями, я думалъ -- вотъ люди, трагически обреченные на медленное умираніе. Какая тоска, какой ужасъ -- вся ихъ жизнь! Она цѣликомъ уйдетъ на борьбу съ голодомъ, на вѣчныя судороги за существованіе впроголодь, у тусклаго окна тѣсной избы, гдѣ ютятся въ одной кучѣ старики и дѣти, дѣвушки съ блѣдными восковыми лицами и молодые люди. Медленно, но вѣрно тяжелый непосильный трудъ подтачиваетъ здоровье современныхъ рабовъ; скоро исчезнетъ болѣзненный румянецъ, потухнетъ блескъ живыхъ дѣтскихъ глазокъ, ввалится чахоточная грудь, и кончится жизнь безъ радости и счастья, безъ надеждъ, безъ отдыха, безъ грезъ и утѣшеній.
Почти ни откуда просвѣта. Одна надежда на открытое сопротивленіе. И европейски воспитанный умъ не можетъ не указать этого просвѣта. Будущее все же впереди. Его завоюютъ себѣ рабочіе собственными руками. Тысячелѣтняя культура не можетъ упереться въ тупикъ, отказаться отъ соціальнаго творчества и признать свое безсиліе.
Жалкая покорность судьбѣ не поможетъ. Выходъ въ борьбѣ: шальная пуля, усмиряющихъ бунтъ солдатъ, не случайно убиваетъ именно того старика, который остался на жалкой работѣ и отказался идти за одно со всѣми. Трагизмъ положенія ткачей мы должны признать новымъ видомъ трагическаго, который мы позволяемъ себѣ назвать трагизмомъ умирающей жизни. Онъ захватываетъ цѣлыя группы людей и для нихъ только въ далекомъ будущемъ мерцаетъ какой-то просвѣтъ, а въ настоящемъ -- медленная гибель вопреки справедливости и человѣколюбія.
Интересно отмѣтитъ любопытный фактъ: глядя на картину страданія и гибели ткачей, совсѣмъ забываешь объ отдѣльныхъ дѣйствующихъ лицахъ, забываешь игру актеровъ, словно страдаетъ, стонетъ, говоритъ, проклинаетъ вся группа лицъ на сценѣ, какъ одно лицо; отдѣльныя дѣйствующія лица сами по себѣ никому не нужны и ничего какъ будто бы не прибавляютъ къ общему впечатлѣнію. Тотъ же трагизмъ умирающей жизни хотя нѣсколько своеобразный, нельзя не видѣть въ драмѣ М. Горькаго "На днѣ". Его "герои"-- протестанты противъ "порядка", то-же цѣлая группа больныхъ, безвольныхъ людей, озлобленныхъ, страдающихъ и изломанныхъ побѣдной колесницей современной культуры, сурово и безжалостно давящей побѣжденныхъ.
Словно огромная гранитная плита залегла надъ ними: хрустятъ человѣческія кости, течетъ кровь, слышны стоны и проклятія умирающихъ, душу надрывающіе крики неудачниковъ, безнадежно порывающихся къ спасенію, но обреченныхъ на медленную, мучительную, неизбѣжную смерть. И мимо этой плиты поверхъ ея проходятъ люди, довольные, уравновѣшенные, исполненные презрѣнія къ гибнущимъ,-- люди "труда и порядка". Вся пьеса М. Горькаго крикъ возмущенія, призывъ на помощь этимъ несчастнымъ, гибнущимъ не только отъ своей неприспособленности къ жизни, но и вслѣдствіе черствости общества. Конечно, босяки Горькаго не герои, они не интересны, какъ характеры, страданія ихъ, ихъ позы сами по себѣ не цѣнны. Это бывшіе люди, лишніе люди; они не строители жизни, они безсознательные анархисты, роль которыхъ вполнѣ отрицательная,-- вѣчно служить укоромъ обществу; они изнанка жизни, непоказная сторона наружно блещущей культуры. Но они все же люди, они страдаютъ, въ нихъ еще не угасъ человѣкъ и жутко и тяжело становится отъ безучастія къ ихъ судьбѣ, послѣдствіемъ котораго должна быть неизбѣжная гибель. Въ этой неизбѣжности гибели, на которую обречена цѣлая группа людей, глубокій трагизмъ пьесы.
Общество было съ ними жестоко; оно выкинуло ихъ "за бортъ", на дно, въ помойную яму, и забыло о нихъ. И вотъ они копошатся тамъ, задыхаясь отъ вони, грязи и мечтаютъ о цѣляхъ жизни, о лучшей жизни, о гордомъ человѣкѣ, заживо разлагаясь и физически и нравственно. Передъ ними, какъ передъ прокаженными Андреева, выросла стѣна, навсегда отдѣляющая ихъ, отъ остального общества, и тщетно обагряютъ они эту стѣну своей и чужой кровью въ поискахъ лучшаго, въ поискахъ правды... Какъ Бѣдный Генрихъ у Гауптмана эти "прокаженные" не утеряли жажды жизни; они резонерствуютъ, мечтаютъ, богохульствуютъ, но наивная и вѣчно чистая Оттегеба, символъ любви и самопожертвованія не раскроетъ имъ своихъ объятій и не спасетъ отъ гибели.