Но въ "Днѣ" Горькаго трагическое чувство, вызываемое зрѣлищемъ гибнущихъ людей, ослабляется мыслью, что здѣсь мы имѣемъ дѣло съ отбросами общества. Какъ бы ни было сильно въ насъ чувство жалости и состраданія, lumpen proletariat, все-же не можетъ пользоваться нашими симпатіями. Его гибель тяжела, пожалуй, ужасна, но понятна и почти неизбѣжна. Совсѣмъ иное чувство является у насъ, когда мы видимъ, какъ гибнутъ хорошіе люди, цѣлыя группы хорошихъ людей, которымъ только бы жить да радоваться, между тѣмъ какъ злая судьба обрекла и ихъ на неизбѣжную гибель. Зрѣлище такой гибели наполняетъ насъ истинно трагическимъ чувствомъ.
А. П. Чеховъ именно и далъ намъ картины такой гибели въ своей истинно новой драм ѣ, рисующей групповой трагизмъ, т рагизмъ медленнаго умиранія -- тамъ, гдѣ жизнь должна была и могла бы цвѣсти. Чеховъ изображаетъ нашу бѣдную русскую провинцію,-- хорошихъ, добрыхъ, честныхъ русскихъ людей, обреченныхъ на сѣрое существованіе, тоску и смерть. И картины этой жизни потрясаютъ насъ ужасомъ безпросвѣтности и безысходности. Уже въ "Ивановѣ" выступаетъ передъ нами эта сѣрая жизнь въ ея основныхъ чертахъ. Людей нѣтъ, солидарности нѣтъ, общихъ интересовъ нѣтъ, "живешь, какъ въ Австраліи", говоритъ Косыхъ. Общее неустройство, бѣдность, отсутствіе живыхъ и добрыхъ людей, свѣта, матеріальныхъ средствъ, дѣлаютъ борьбу со зломъ совершенно невозможной для немногихъ честныхъ борцовъ. Типичнымъ русскимъ неудачникомъ является Ивановъ. Онъ самъ говоритъ о себѣ, что надорвался отъ непосильныхъ задачъ, еще въ молодости. "Въ двадцать лѣтъ мы всѣ герои, за все беремся, все можемъ, къ тридцати уже утомляемся, никуда не годимся". Еще такъ недавно онъ любилъ, ненавидѣлъ и вѣрилъ, работалъ и надѣялся за десятерыхъ, бился лбомъ объ стѣны, не соразмѣривъ силъ, не зная жизни, былъ бодръ, умѣлъ плакать, когда видѣлъ горе, возмущался, когда встрѣчалъ зло, зналъ прелесть и поэзію тихихъ ночей, когда отъ зари до заря сидишь за рабочимъ столомъ, вѣровалъ въ будущее, какъ въ "глаза родной матери".
И вотъ прошло какихъ нибудь 10--15 лѣтъ, утомленный ни во что не вѣрящій, въ бездѣльѣ проводитъ онъ свои дни, всюду внося скуку, не умѣя отдаться ни яркому сильному чувству, ни работѣ, ни вдохновенію. Да что же случилось съ этимъ хорошимъ человѣкомъ. Раньше времени надорвался -- дѣла всюду много, а людей совсѣмъ нѣтъ. У насъ есть чисто русское слово и чисто русское выраженіе, которыми, какъ они ни избиты, какъ ни опошлены, выражается глубочайшая сущность всей русской жизни "среда заѣла" {Мы затруднились бы передать это выраженіе на иностранныхъ языкахъ. Кажется, ни у одного народа не существуетъ подобнаго выраженія.}. Тупая, лѣнивая, бездѣятельная среда людей, потерявшихъ вѣру въ лучшее, лѣниво доживающихъ свой вѣкъ среди тьмы, грязи, нравственной нечистоплотности, среди невылазной безысходной тины русскаго болота, на которомъ кое-какъ держится лишь тотъ, кто лежитъ недвижно, а всякое сильное движеніе, всякій рѣзкій энергическій порывъ только ускоряютъ процессъ опусканія на дно. Страна безъ культурныхъ устоевъ, безъ свѣта, безъ дисциплины труда и знанія, безъ привычки къ самодѣятельности, подъ вѣчной опекой, съ вѣчными голодовками, съ населеніемъ явно вырождающимся отъ дурныхъ болѣзней, отъ жизни впроголодь, отъ полнаго невѣжества,-- такая страна не даетъ мѣста яркой жизни, энергіи. Она и сильныхъ людей засасываетъ въ свою сѣрую тину, обрекая талантъ, добрую волю, благородныя сердца на безрадостное существованіе.
Оттого и трудъ не веселитъ, оттого эта вѣчная усталость русскихъ людей. Учитель, врачъ, телеграфистъ, помѣщикъ не знаютъ другихъ словъ, какъ "усталъ", "съ ногъ сбился", "мочи нѣтъ", "замучился". Если послушать здѣшняго интеллигента, штатскаго или военнаго, то съ женой онъ замучился, съ домомъ замучился, съ лошадьми замучился (говоритъ Вершинина, въ "Трехъ сестрахъ"). Между тѣмъ нѣмецъ, французъ послѣ 10 часоваго дневнаго труда весело вылетаетъ на велосипедѣ съ фабрики, изъ конторы, чтобы провести часы досуга въ бодрящемъ беззаботномъ весельѣ, или чтобы отдаться потоку общественныхъ и иныхъ интересовъ. Но въ "Ивановѣ" передъ нами еще старая индивидуальная драма. Ивановъ, хотя и неврастеникъ, но все-же герой. Это не заурядная личность. Когда-то онъ боролся, какъ богатырь, и теперь, среди ничтожныхъ людишекъ провинціи, онъ гордо поднимаетъ свою голову, какъ дубъ, хотя и надломленный бурями, но все еще могучій и величавый.
У Иванова не совсѣмъ еще угасла энергія; у него хватаетъ воли кончить свое существованіе, энергично и сразу. Самоубійство Иванова -- предпослѣдній трагическій выстрѣлъ въ пьесахъ Чехова. Уже въ "Дядѣ Ванѣ" онъ имѣетъ комическій характеръ
Въ связи съ героическимъ тономъ Иванова и структура пьесы старая. Только кое-гдѣ прозвучали новые мотивы драмы настроенія.
Ивановъ -- жертва среды, выше которой онъ во всѣхъ отношеніяхъ. Его не способны понять не только ничтожные люди дворянской среды. Его не умѣютъ оцѣнить и радикальные элементы общества со своей прямолинейной, деревянной честностью и полнымъ отсутствіемъ психологіи.,
Докторъ Львовъ воплощеніе такой тупой честности, отъ которой его такъ и распираетъ.
Когда онъ съ тупымъ сознаніемъ исполненнаго гражданскаго долга громогласно возвѣщаетъ:
-- Г. Ивановъ, объявляю во всеуслышаніе, что вы подлецъ! Вы чувствуете, что этотъ безжалостный и глупый судья захлопываетъ надъ Ивановымъ крышку гроба.