Поручикъ Соленый -- воплощеніе русской безсмыслицы и нелѣпаго случая -- разбиваетъ эти мечты шальнымъ выстрѣломъ на дуэли съ Тузенбахомъ. Такъ же разбиваются жизнью мечты Андрея Прозорова о карьерѣ профессора. Сначала онъ увлекается земской дѣятельностью; денежныя затрудненія задерживаютъ его въ провинціи, но земская работа безсодержательная, съуженная до утраты внутренней связи съ цѣлымъ, надоѣдаетъ ему до такой степени, что ему лѣнь подписать бумаги, и сторожъ Ферапонтъ по цѣлымъ днямъ ждетъ исполненія этой формальности. Бумаги вѣдь, по его убѣжденію, для того и существуютъ, чтобы ихъ подписывать! Андрей успѣлъ расплыться, женился на полумѣщанкѣ, его жена -- -сама пошлость. Точно дымъ или чадъ, расползаясь по всѣмъ комнатамъ, овладѣваетъ она всѣмъ домомъ, отовсюду вытѣсняя сестеръ мужа, подъ видомъ заботъ о дѣтяхъ, она же побуждаетъ мужа продать принадлежащій ему только отчасти домъ и умѣло развлекается пошленькимъ адюльтеромъ съ предсѣдателемъ Протопоповымъ. Тщетно силится Андрей осмыслить свое существованіе, увѣряетъ себя, что земская служба не хуже научной дѣтельности; онъ спускается все ниже и ниже. Все засосалъ, загрязнилъ провинціальный городъ. "Гдѣ оно, куда ушло мое прошлое, восклицаетъ Андрей, когда я былъ молодъ, веселъ, уменъ, когда я мечталъ и мыслилъ, когда настоящее и будущее озарялось надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, сѣры, неинтересны, лѣнивы, равнодушны, безполезны, несчастны? Городъ нашъ существуетъ уже двѣсти лѣтъ, въ немъ сто тысячъ жителей и ни одного, который не былъ бы похожъ на другихъ, ни одного подвижника, ни въ прошломъ ни въ настоящемъ, ни одного ученаго, ни одного художника, ни мало-мальски замѣтнаго человѣка, который возбуждалъ бы зависть или страстное желаніе подражать ему. Только ѣдятъ, пьютъ, спятъ, потомъ умираютъ... Родятся другіе и тоже ѣдятъ, пьютъ, спятъ и, чтобы не отупѣть отъ скуки -- разнообразятъ жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничествомъ, а жены обманываютъ мужей, а мужья лгутъ, дѣлаютъ видъ, что ничего не видятъ, ничего не слышатъ, и неотразимо пошлое вліяніе гнететъ дѣтей, и искра Божія гаснетъ въ нихъ, и они становятся такими же жалкими, похожими другъ на друга мертвецами, какъ ихъ отцы и матери"..
Такую характеристику "нашего" города даетъ А. П. Чеховъ устами Андрея Прозорова. Быть можетъ краски нѣсколько сгущены, но въ общемъ картина соннаго царства -- вѣрна. Въ средѣ этихъ людей, какъ въ пустынѣ должно зачахнуть все живое, свѣтлое и какъ въ пустынѣ, истомленные жаждой путники, упиваются миражами, такъ и "герои" Чехова живутъ мечтами.
"Настоящее, говоритъ Андрей, противно, но за то, когда я подумаю о будущемъ, то какъ хорошо. Становится такъ легко и просторно; и вдали забрезжетъ свѣтъ, я вижу свободу..."
Командиръ батареи Вершининъ тоже живетъ будущимъ. "Черезъ двѣсти-триста лѣтъ настанетъ новая счастливая жизнь... Мы для нее живемъ теперь, работаемъ, страдаемъ, мы творимъ ее"... "Черезъ 200 лѣтъ все нынѣшнее будетъ казаться и угловатымъ, и тяжелымъ, и страннымъ... Вотътаки хъ (какъ три сестры) въ городѣ теперь три, послѣ явится шесть, двѣнадцать, и такъ далѣе.-- Какая это будетъ жизнь, какая жизнь."
Но философствуя о лучшей жизни, Вершининъ, какъ и всѣ остальные персонажи Чехова, не умѣетъ устроить своюсобственную жизнь. Дома у него нужда, бѣдность, полусъумасшедшая жена. Ему 43 года, онъ любитъ Машу, жену классика Кулыгина, учителя гимназіи, но его батарею переводятъ куда то далеко, и ему не хватаетъ ни силы воли, ни смѣлости, ни средствъ (и прежде всего независимыхъ денежныхъ средствъ), чтобы увезти съ собой ту, которую онъ любитъ, которая будетъ безконечно страдать безъ него съ пошлымъ представителемъ классической педагогіи, единственнымъ довольнымъ человѣкомъ во всемъ городѣ.
Жизнь трехъ сестеръ разбита, потому прежде всего, что она не находится ни въ какой связи съ жизнью другихъ. Сестры не нужны "городу". Одна изъ сестеръ знаетъ три языка. Но три языка -- чистѣйшая роскошь тамъ, гдѣ и на одномъ читать нечего. Ирина съ ужасомъ говоритъ, что она начинаетъ забывать языки, не знаетъ, какъ по итальянски окно. Докторъ Чебутыкинъ давно забылъ всю медицину: какая тамъ медицина въ казенномъ солдатскомъ лазаретѣ, гдѣ еще со временъ гоголевскаго Гибнера больше лѣчатъ натурой. Какъ вышелъ изъ университета Чебутыкинъ, такъ и не ударилъ пальцемъ о палецъ, ни одной книжки не прочиталъ, а только газеты. "Знаю по газетамъ, что былъ положимъ Добролюбовъ, а что онъ тамъ писалъ -- не знаю... Богъ егознаетъ."..
И въ городѣ, гдѣ всякаго, кто не думаетъ, что міръ стоитъ на трехъ китахъ, считаютъ уже интеллигентнымъ человѣкомъ, Чубутыкину не трудно прослыть образованнымъ человѣкомъ, оставаясь круглымъ невѣждой... Ему вѣдь приходится сравнивать себя развѣ только съ полуглухимъ Ферапонтомъ, которому швейцаръ казенной палаты сказывалъ, будто въ Петербургѣ было двѣсти градусовъ морозу...
Всѣ три сестры, какъ и ихъ братъ, мечтаютъ о Москвѣ. Москва, какъ нѣчто мистическое, ворвется въ ихъ жизнь спасительнымъ свѣтомъ. Но мечты не осуществляются. Дѣйствительность безрадостна. Въ жизни сестеръ все тѣ-же сумерки, Ирина по прежнему устанетъ на работѣ. Она бросила телеграфъ, и служитъ въ управѣ; но она ненавидитъ все, что даютъ ей дѣлать. Мозгъ ея высохъ, она похудѣла, подурнѣла, постарѣла; трудъ безъ цѣли, безъ поэзіи не даетъ никакого удовлетворенія. И мало интересный трудъ можно цѣнить, какъ заработокъ, когда онъ по крайней мѣрѣ даетъ возможность въ свободное время удовлетворять влеченіямъ сердца, стремленіямъ общественнымъ, художественнымъ, умственнымъ. Но въ "городѣ" нѣтъ мѣста этимъ влеченіямъ. Остается зарабатывать деньги, что бы жить и жить, чтобы зарабатывать, медленно день за днемъ растеривая свои мечты и надежды. Ирина мечтала, что тамъ въ Москвѣ ее ждетъ настоящая любовь, теперь она пошла бы даже за старика, потому что "любовь это долгъ"...
Старшая сестра Ольга задыхается въ атмосферѣ педагогическаго формализма. Средняя, Маша, давно забросила рояль. Не для кого играть, и не къ чему. Еще неизвѣстно, какъ посмотрѣлъ бы директоръ гимназіи на то, что жена подчиненнаго ему учителя участвуетъ въ концертахъ. Все забилось по угламъ, притаилось, притихло, живетъ трепетной робкой жизнью, которая есть собственно говоря не жизнь, а медленное умираніе.
Одна старушка Анфиса искренне счастлива: на старости лѣтъ у нея есть наконецъ теплый уголъ, что бы спокойно умереть. Предѣлъ мечтаній Анфисы, всю жизнь спавшей на сундукахъ, гдѣ попало,-- какъ подобаетъ вѣрной рабѣ,-- отдѣльная комнатка. И вотъ въ казенной квартирѣ Ольги у нея свой уголокъ. "Квартира большая, казенная, и мнѣ цѣльная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и -- о Господи, Матерь Божья, счастливѣй меня человѣка нѣтъ".