При такой тщательности работы, комедіи Гоголя являются самыми совершенными его произведеніями какъ со стороны формы, такъ и по содержанію.
Мы не станемъ останавливаться долго на намѣреніяхъ самого писателя и задачахъ, которыя онъ себѣ ставилъ. Едва ли можно серьезно говорить о тѣхъ высоко нравственныхъ и добродѣтельныхъ соображеніяхъ, которыми Гоголь пытается защитить свои произведенія и въ особенности "Ревизора" отъ нападокъ оффиціальнаго міра и оффиціозной. прессы его времени.
Быть можетъ, Гоголь и искренно говоритъ о символическомъ значеніи безсмертной комедіи,-- о духовномъ городѣ, нашей душѣ, раздираемой страстями, какъ нерадивыми чиновниками, обворовывающими казну (т. е. нашу душу), о ревизорѣ, который ждетъ насъ у дверей гроба, и Хлестаковѣ, который есть наша вѣтреная совѣсть свѣтская, продажная, обманчивая ("съ Хлестаковымъ подъ руку ничего не увидишь, въ душевномъ городѣ нашемъ"). Но съуживать значеніе комедіи Гоголя на основаніи словъ автора совершенно не возможно. Общественное значеніе "Ревизора" понималъ и самъ авторъ. Не даромъ онъ отказался отъ болѣе опасной темы: "Владимиръ 3-ей степени" и благоразумно перекочевалъ, въ уѣздный городъ.
Конечно, Гоголь былъ человѣкомъ вполнѣ лояльнымъ по своимъ политическимъ взглядамъ и часто "не вѣдалъ, что творитъ" въ своей художественной дѣятельности, быть можетъ онъ искренно возмущался обвиненіями въ "либерализмѣ"; но отсюда еще далеко до того, чтобы утверждать, что "Ревизоръ" былъ апологіей правительственной бдительной власти потому что "однимъ изъ незримыхъ дѣйствующихъ лицъ" комедіи было недремлющее око власти.
Унтеръ-офицерскій жандармъ, олицетворяющій собою рокъ, навелъ панику на городничаго и чиновниковъ. Самъ Гоголь торопится подчеркнуть это, влагая въ театральномъ разъѣздѣ въ уста какого то "синяго армяка" благонамѣренныя рѣчи: "небось, прыткіе были воеводы, а всѣ поблѣднѣли, когда пришла царская расправа".
Но мы не можемъ не заподозрить Гоголя въ нѣкоторой долѣ цензурной увертливости и оппортунизмѣ. Онъ прежде всего спасаетъ и защищаетъ свое дѣтище отъ цензурныхъ громовъ. Быть можетъ "синій армякъ" и сдѣлалъ благонамѣренный выводъ изъ пьесы Гоголя, но публика въ самыхъ широкихъ ея кругахъ понимала пьесу иначе. Только публика первыхъ представленій, состоявшая, по мѣткому замѣчанію артиста Щепкина, на половину изъ берущихъ, а наполовину изъ дающихъ, возмущалась и негодовала. Публика же послѣдующихъ представленій восхищалась пьесой и рукоплескала автору за одно съ лучшими представителями русской интеллигенціи какъ западническаго, такъ и славянофильскаго толка.
Императоръ Николай I былъ совершенно правъ, когда сказалъ по поводу "Ревизора": "тутъ всѣмъ досталось, а болѣе всего мнѣ". Только сознаніемъ своего громаднаго всемогущества можно объяснить снисходительное отношеніе къ пьесѣ Государя; но чиновничество зачуяло въ ней своего врага. Постановка такой комедіи поистинѣ была чудомъ въ вѣкъ приниженности и взяточничества, въ вѣкъ широко разцвѣтшей системы "оффиціальнаго мѣщанства" (Ивановъ Разумникъ). Для каждаго было ясно, что пьеса затронула самыя глубокія язвы русской государственной жизни. Ужасная правда административной системы вскрывалась шагъ за шагомъ въ каждой сценѣ, въ каждомъ монологѣ, въ отдѣльныхъ фразахъ, сдѣлавшихся безсмертными!
"Не по чину берешь!"-- да вѣдь это окликъ, которымъ раскрыта вся ужасающая глубина бюрократическаго растленія нравовъ; одной этой фразой охарактеризована цѣлая система.
Пусть "синій армякъ" ушелъ изъ театра успокоеннымъ и удовлетвореннымъ; но проницательный обыватель умѣлъ разобраться въ текстѣ комедіи болѣе вдумчиво и глубоко: на помощь ему являлся его жизненный опытъ. Признанія городничаго -- "трехъ губернаторовъ обманулъ,-- да что губернаторовъ"... звучали весьма не двусмысленно и давали основанія ожидать благополучнаго исхода и новой ревизіи. Самый пріѣздъ ревизора изъ Петербурга въ маленькій уѣздный городишко является подъ сомнѣніемъ. Чего было ему скакать въ глухое мѣстечко, въ которое хоть три дня скачи, не доскачешь до административнаго центра. И если тотъ, ревизоръ, котораго возвѣстилъ жандармскій унтеръ-офицеръ, и не помилуетъ чиновниковъ, то только по случайной причинѣ,-- потому что на несчастьѣ карманы чиновниковъ были уже изрядно опустошены Хлестаковымъ.
Наконецъ, та легкость, съ которой "фитюлька" Хлестаковъ былъ принятъ и могъ быть принятъ за значительное лицо, наводящее страхъ даже на Государственный Совѣтъ, -- свидѣтельствуетъ о полномъ упадкѣ чувства законности и вѣры въ законность и правомѣрность жизни. Все казалось возможнымъ въ Петербургѣ. И "фитюлька" могъ быть значительнымъ лицомъ. Была-бы протекція. При протекціи и Сквозникъ-Дмухановскій мечтаетъ о генеральскомъ чинѣ и "кавалеріи".