"Когда насъ интересуетъ какой-нибудь важный предметъ, живо отвѣчающій вашимъ склонностямъ, мы забываемъ обо всемъ окружающемъ, и тогда всѣ представленія, имѣющія съ нимъ связь, выясняются и тѣснѣе группируются. Произведеніе, созданное въ такомъ состояніи, имѣетъ характеръ ясности и живости. Все создано сильно, естественно, легко и на своемъ мѣстѣ; кажется, кто такое произведеніе создалось въ одну минуту силою переполненнаго чувства; кажется, что произведеніе не вытружено, а само и сразу вылилось
Бродзинскій полагаетъ, что такое вдохновеніе можетъ быть только тогда, когда предметомъ интересуется человѣкъ чувствующій:
"Правда, сухой сюжетъ погаситъ пламень генія, но и самая живая тема не разгорячитъ холоднаго сердца Кто, созерцая прекрасный поступокъ, слушая прекрасную мысль, не чувствовалъ въ сердцѣ своемъ извѣстнаго рода волненія, произведеннаго сильнымъ впечатлѣніемъ, тотъ никогда не будетъ вдохновленъ музой. Но тотъ, кто чувствуетъ прекрасное и возвышенное, можетъ и долженъ усиливать упражненіемъ способность къ вдохновленію: этотъ даръ природы, этотъ небесный огонекъ не разгорится безъ нашей помощи; необходимо обработать поле и засѣять, чтобы онъ могъ согрѣвать его".
Признавая необходимость подвергнуть процессъ творчества болѣе подробному анализу, Бродзинскій одинъ изъ первыхъ занимался наблюденіями надъ процессами собственной умственной дѣятельности {Подобныя наблюденія надъ самимъ собой дѣлалъ еще въ прошломъ столѣтіи Дидро. Онъ между прочимъ подмѣтилъ то, что мы называемъ вдохновеніемъ, и подтверждаетъ, что творчество составляетъ только тотъ моментъ, который является самъ собой, неожиданно, а не вслѣдствіе усиліи воли и техники. Наблюденія Бродзинскаго поразительно сходны съ наблюденіями Дидро (ср. "Парадоксъ объ актерѣ" Дидро и "Myśl" Бродзинскаго).}. Къ числу такихъ самонаблюденій принадлежитъ отрывокъ "Myśl" (VII, 282--287). Бродзинскаго поражаетъ непонятная таинственность мышленія.
"Кажется, что наша воля свободна, намѣренія наши ясны; мы выбираемъ предметъ, о которомъ хотимъ размышлять; ставимъ цѣль, къ которой должно направляться наше изслѣдованіе, а между тѣмъ часто выводы получаются совершенно неожиданные, и самыя систематическія заключенія философа являются во многихъ отношеніяхъ кат бы вдохновеніемъ поэта, такъ-что кажется, что природа или случай, геній или высшая сила дѣйствуютъ здѣсь помимо воли человѣческой. Такимъ образомъ философъ часто не знаетъ, какъ возникла у него первая мысль, потому-что не можетъ же онъ считать причиной возникновенія мысли свое намѣреніе, потому-что нельзя ставить причиной своихъ изслѣдованій неизвѣстные еще мысли".
Дѣлая наблюденія надъ самимъ собой, Бродзинскій замѣчаетъ, что однимъ изъ главныхъ препятствій является несовершенство нашего языка: образъ уже готовъ вылиться на бумагѣ, но тутъ вдругъ оказывается, что полетъ фантазіи стѣсняютъ выраженія, недостатокъ понятій и проч. Съ другой стороны часто случается, что мысль измѣняетъ свое содержаніе, когда мы начинаемъ передѣлывать форму {Это въ высшей степени вѣрное наблюденіе: форма оказываетъ значительное вліяніе на содержаніе, и это всего сильнѣе проявляется въ произведеніяхъ, требующихъ размѣра и риѳмы.}. Но когда образъ возникъ въ душѣ съ особенной яркостью и опредѣленности), всѣ формальныя затрудненія исчезаютъ, и мысль льется безпрепятственно. Лично про себя Бродзинскій замѣтилъ, что его мысль работала всего лучше тогда, когда онъ вполнѣ выяснилъ себѣ главную идею {Кромѣ того Бродзинскій указываетъ еще нѣсколько второстепенныхъ условій, содѣйствующихъ успѣшному ходу мышленія. Отрывокъ "Myśl" не конченъ, но, судя по плану, Бродзинскій имѣлъ въ виду поговорить о разныхъ методахъ мышленія; выполнилъ ли онъ когда-либо такое намѣреніе, мы не знаемъ.}.
Мы видимъ, что Бродзинскій довольно вѣрно и отчетливо передаетъ душевное состояніе человѣка въ моментъ творческаго возбужденія, правильно отмѣчаетъ нѣкоторыя сопутствующія ему условія. Еще раньше мы привели справедливыя замѣчанія Бродзинскаго, что фантазія не творитъ ничего новаго, а только творчески комбинируетъ взятое изъ богатаго запаса нашей памяти и чувствъ. Все это приводитъ Бродзинскаго къ заключенію о необходимости знаній, техники, наблюденій и проч. Въ наше время почти въ тѣхъ же выраженіяхъ съ тѣми же требованіями выступаетъ и Гартманъ въ своей знаменитой "Философіи безсознательнаго", да и другіе современные эстетики {Чит. "Сущность мірового процесса или философія безсознательнаго" (русск. переводъ А. А. Козлова, М. 1879 г., гл. VI). Гартманъ между прочимъ говоритъ: "Геній все-таки долженъ быть развитъ и упражняемъ въ своей спеціальной области. Онъ долженъ сохранять въ своей памяти богатый запасъ яркихъ образовъ и руководиться тонкимъ чувствомъ въ ихъ выборѣ: ибо безформенная идея безсознательнаго должна воплотиться въ матерьялѣ, доставляемомъ этимъ запасомъ". "Безсознательное въ умственной жизни есть ничто иное, какъ накопленное размышленіе", говоритъ Г. Жоли ("Психологія великихъ людей", гл. IV, Спб., 1890, стр. 17). Cp. Eug. Verron, "L'esthetique", гл. IV стр. 92--94. То же говоритъ и Gabr. Séailes въ "Essai sur le génie dans l'art". Подготовивъ себя усиленной работой и техническими пріемами, художникъ долженъ ждать момента, когда его охватитъ воодушевленіе. О необходимости "wprawy i rozwagi" говоритъ и I. Ochorowicz въ своей книжкѣ "О twórczości poetyckiej" (стр. 95--105).}. Гартманъ объяснялъ вдохновеніе, какъ проявленіе "безсознательнаго", воплощающагося въ матерьялѣ, поставляемомъ нашей памятью. Современные психологи-эстетики объясняютъ эту способность къ творческой ассоціаціи идей только съ внѣшней, стороны, считая внутреннюю причину творчества простымъ даромъ природы. Какъ бы то ни было, существуетъ какая-то внутренняя причина творчества, назовемъ ли мы её "безсознательнымъ", или божественнымъ вдохновеніемъ или даромъ природы, все равно,-- но сущность этой силы для насъ непостижима, и мы знаемъ только то, что не всякому она свойственна, и не всѣхъ въ одинаковой мѣрѣ она осѣняетъ, и ея отсутствія не возмѣстить никакой техникой, никакимъ трудолюбіемъ. Романтики подмѣтили огромное значеніе этой непостижимой силы вдохновенія, но, придавая ей слишкомъ большое значеніе, отрицали необходимость техники, мастерства. Бродзинскій не такъ глубоко вникъ въ изслѣдованіе природы генія, но за то настойчиво требовалъ эрудиціи, знаній, въ чемъ и расходился рѣшительнымъ образомъ съ романтиками. Былъ и еще одинъ вопросъ, въ которомъ Бродзинскій рѣзко расходился съ романтиками,-- вопросъ объ отношеніи искусства къ дѣйствительности.
Романтики утверждали, что искусство имѣетъ само въ себѣ цѣль {"Sztuka jest sama siebie celem", писалъ К. Либельтъ въ своей эстетикѣ ("Estetyka", Pozn., 1849, стр. 59--65). Подобные взгляды распространились въ Польшѣ въ началѣ 40-хъ годовъ подъ вліяніемъ философіи Гегеля. Впервые подобные взгляды встрѣчаемъ мы въ "Listach z Krakowa" Ое. Премера (о немъ чит. "Złota Przędza", 1886, t. III, стр. 250--267). О судьбахъ гегеліанства въ Польшѣ говорится подробно въ статьѣ Ф. Прупннскаго "Filozofia w Polsce", приложенной къ переводу "Исторіи философіи" Швеглера (Варіи. 1862). Краткій историческій очеркъ философіи въ Польшѣ съ обстоятельными библіограф. данными можно найти у Я. Колубовскаго (чит. его переводъ книги Ибервега Гейнде: "Исторія покой философіи" въ сжатомъ очеркѣ -- "Философіи у поляковъ", § 51, стр. 504--528).}, что оно выше природы, что ему чужда какая-либо морализующая задача; оно должно бѣжать "презрѣнной черни" съ ея потребностями и интересами личной и общественной жизни. Бродзинскій былъ горячимъ противникомъ девиза: "искусство для искусства". Съ негодованіемъ говоритъ онъ о "новыхъ эстетикахъ", утверждавшихъ, что поэзія не имѣетъ въ виду пользы и нравственныхъ цѣлей {"Pisma", t. IV, 82, t. VI, 169, t. VIII, 41.}. Онъ убѣжденъ, что въ поэзіи только то и интересуетъ насъ, что успокаиваетъ наше нравственное чувство. Въ драматической сценѣ "Piękne sztuki" онъ говоритъ устами генія:
"Równie kimszta wszystkie razem
Piękność z użytkiem sposobią