Воздавъ хвалу французской литературѣ и французскимъ писателямъ -- Корнелю, Расину, Мольеру, Бродзинскій осторожно переходитъ къ критикѣ недостатковъ французской поэзіи.
Ей чужда простота, естественность, глубокое пониманіе человѣческихъ страстей; французы не чувствуютъ красотъ природы, они слишкомъ салонны. "Писатели французскіе, говоритъ Бродзинскій, ссылаясь на Сталь, всегда чувствуютъ, что они въ обществѣ, и даже тогда, когда они пишутъ, они ни на минуту не отдаляютъ отъ себя мысли о судѣ общественнаго мнѣнія, о вкусахъ или модѣ той эпохи, въ которой они живутъ". У нихъ "остроуміе -- этотъ посредникъ между умомъ и чувствомъ, преобладаетъ во всемъ: какъ въ передачѣ мыслей, такъ и чувствъ {Ibid. 375.}". Перечисленіе недостатковъ современной французской литературы онъ заканчиваетъ замѣчаніемъ, что въ настоящее время уже сами французы начинаютъ сознавать свои недостатки и проникаются духомъ и направленіемъ нѣмецкой литературы {Ibid. 380.}.
Это даетъ ему поводъ перейти къ характеристикѣ нѣмецкой литературы. Но прежде чѣмъ говорить о ней, Бродзинскій еще разъ возвращается къ опредѣленію понятія "романтизмъ". "Одни понимаютъ подъ этимъ словомъ, говоритъ онъ, отступленіе отъ всѣхъ правилъ, на которыхъ зиждется классицизмъ; другіе считаютъ его искусствомъ пробуждать какія-то смутныя, грустныя чувствованія и ужасъ; третьи видятъ въ немъ простое стремленіе къ изображенію природы; для многихъ это духъ рыцарства и христіанства среднихъ вѣковъ; нѣкоторые считаютъ его праздной забавой ничѣмъ необузданной фантазіей, которая наполняетъ произведенія необыкновенными существами,небесными или адскими духами, чарами и всякими ужасами" {Ibid. 516.}. Само собою разумѣется, что Бродзинскому не удается дать правильное и точное опредѣленіе, да это и невозможно было въ то время, когда писалъ Бродзинскій. Самые ярые романтики не могли бы сдѣлать этого въ разгаръ романтическаго движенія, особенно въ Польшѣ, гдѣ романтизмъ былъ явленіемъ наноснымъ, и гдѣ въ смѣнѣ различныхъ направленій, одновременно ворвавшихся въ польскую литературу, не могла быть соблюдаема историческая послѣдовательность. Сужденія о романтизмѣ возможны только въ наше время, когда это направленіе ушло, такъ сказать, въ историческую даль; въ эпоху же его господства новое вѣяніе схватывалось и понималось чувствомъ; а кто не чувствовалъ его на себѣ, тотъ и не былъ романтикомъ.
Когда М. Мохнацкій въ 1825 году пробуетъ опредѣлить, что такое романтизмъ, его опредѣленія еще спутаннѣе и сбивчивѣе, чѣмъ у Бродзинскаго {Чит. "О duchu i źródłach poezyi polskiej" ("Dzienn. Warsz." 1825 r., t I стр. 129--196); также чит. "Złota Przędza", t. II, 1885.}. Нисколько не лучше его опредѣленіе въ извѣстной книгѣ его о польской литературѣ {M. Mochnacki, "O literaturze polskiej XIX w.", Poznań, 1863. Чит. напр. стр. 93--95 ("Czego chcieli romantycy na ziemi Bolesława...."). Сравни стр. 8, 33, 56, 69 и т. д.}. И тѣмъ не менѣе Мохнацкій -- ярый романтикъ, извѣстный теоретикъ романтизма. Точно также, напр., и русскіе критики -- ни Надеждинъ, ни Бѣлинскій -- не дали намъ, да и не могли дать вполнѣ правильное теоретическое опредѣленіе романтизма {Сравни напр. сочин. Бѣлинскаго т. VIII, стр. 203. "Что такее романтизмъ? Это желаніе, стремленіе, порывъ, чувство, вздохъ, стонъ, жалоба на несовершенныя надежды, грусть по утраченному счастью, которое Богъ знаетъ въ чемъ состояло; это міръ, чуждый всякой дѣйствительности, населенный тѣнями и призраками, конечно, очаровательными и милыми, но тѣмъ не менѣе неуловимыми; это уныло, медленно текущее, никогда не оканчивающееся настоящее, которое оплакиваетъ прошедшее и не видитъ передъ собою будущаго; наконецъ, это любовь, которая питается грустью, и которая безъ грусти не имѣла бы чѣмъ поддерживать свое существованіе". Неудовлетворительны и многія другія опредѣленія Бѣлинскаго.}.
Литературныя и эстетическія воззрѣнія Бродзинскаго были крайне сбивчивы, такъ какъ заимствованы были эклектически изъ разныхъ эпохъ. Его эклектизмъ всюду ищетъ средины, примиренія. Онъ думаетъ, что и классическая, и романтическая поэзія тоже примиримые "роды" литературы {Сравни "О poetycznéj literaturze niemieckiej" ("Pam. Warsz.", t. XIII, стр. 358). "Romantyczność i klassyczność nie są rodzaje, wyłączające się połączenia się, ale dwa charaktery, skłonne do dobrego połączenia się z sobą" -- слова автора этой переводной статьи (изъ франц. журнала "Минерва").}.
"Красоты романтическія, полагаетъ онъ, существуютъ для сердецъ чувствительныхъ, для умовъ, природу и духъ изслѣдующихъ". "Кто захочетъ судить о поэзіи какого-нибудь народа, не вникая въ его духъ, религію, не желая перенестись на его почву, и судитъ по правиламъ классической поэзіи, заранѣе составленнымъ, тотъ никогда не найдетъ ключа къ ея тайникамъ, тому чужды будутъ всѣ красоты романтичности: простота, безыскусственность покажутся ему чѣмъ-то плоскимъ, образы дикими, сравненія безобразными, мысли непонятными...." "Въ чьемъ сердцѣ картины природы не возбуждаютъ восторговъ, тоски, воспоминаній; кто не хочетъ поставить себя въ сердце человѣка каждой эпохи и каждаго положенія, чтобы раздѣлять вмѣстѣ съ нимъ невинность (?), скорби, печали и радости, тому чуждо романтическое чувство, тотъ будетъ называть все это ребячествомъ или испорченнымъ вкусомъ. Итакъ для классицизма необходимо имѣть образованный (udoskonalony) вкусъ, для романтизма образованное чувство" {"Pam. Warsz." 1818, X, стр. 517--518.}.
Существуютъ три эпохи, къ которымъ, по мнѣнію Бродзинскаго, уносится романтическое "udoskonalone" чувство каждаго изъ насъ, какъ человѣка, какъ обывателя и христіанина.
Первая -- это самая отдаленная старина, отъ начала сотворенія міра, "когда еще такъ ясно проявлялась опека Вездѣсущаго", затѣмъ болѣе поздняя старина: "это время первыхъ основателей, рыцарей нашего края; наконецъ время нашего нравственнаго возрожденія -- эпоха христіанства" {Ibid. 523.}. "Поэзія среднихъ вѣковъ, романтическая для насъ, черпаетъ свое содержаніе изъ двухъ источниковъ: христіанства и рыцарства" {Ibid. 530.}.
Опредѣливъ затѣмъ роль христіанства и рыцарства въ средніе вѣка и ихъ значеніе для поэзіи, Бродзинскій говоритъ о романтизмѣ у разныхъ народовъ -- о трубадурахъ (причемъ приводитъ переведенный имъ съ провансальскаго сонетъ трубадура Jordi) {Ibid. 536.}, о Данте, Петраркѣ и Боккачіо, характеризуя которыхъ, цитируетъ Гердера {Ibid. 538.}, говоритъ объ испанской литературѣ и наконецъ о Шекспирѣ, котораго высоко цѣнитъ, но у котораго находитъ много недостатковъ {"Najłatwiej wad jego ustrzedź, najtrudniej wielkości dosięgać; jest to samotny geniusz, który wskroś całą naturą przemierzył, powiernik serca....", ibid. 540.}.
Переходя къ современной литературѣ, Бродзинскій вполнѣ справедливо замѣчаетъ, что романтическое настроеніе свойственно не только среднимъ вѣкамъ. "Поэзія первобытная каждаго народа въ періодъ патріархальный также романтична, какъ и современная поэзія, проникнутая духомъ философской мистики. Такова современная нѣмецкая поэзія, въ которой романтическое чувство можно скорѣе назвать вкусомъ къ философіи" {"Pam. W." XI, 25. Подобныя мысли высказывали и другіе писатели, напр. Deszanel ("Le romantisme des classiques"). Пит. H. П. Дашкевича, "Отъ о 29 прис. нагр. гр. Увар.", стр. 278.}.