Желая подробнѣе остановиться на указанной выше мысли, Бродзинскій обстоятельно разбираетъ нѣмецкую литературу. Онъ указываетъ на ея заслуги, даетъ краткія характеристики писателей: Клопштока, Лессинга, Гердера, Шиллера, Гете, братьевъ Шлегелей; наконецъ говоритъ и о нѣмецкой метафизикѣ, "не уяснивъ которой, нельзя понять духа нѣмецкой романтической поэзіи".
Главнымъ достоинствомъ нѣмецкой литературы онъ признаетъ то, что она вполнѣ народна: "за это, говоритъ онъ, мы должны цѣнить ее, и въ этомъ только и подражать ей {Ibid. XI, 42-44.}. Очень интересную параллель дѣлаетъ Бродзинскій между Шиллеромъ и Гете {"Шиллеръ, говоритъ Бродзинскій, возвышается надъ своимъ временемъ, а не опускается до толпы такъ, какъ Гете, но увлекаетъ ее за собой. Гете всегда спокоенъ и всегда поэтъ; свободная муза всегда сопровождаетъ его среди людей; Шиллера всегда уносилъ могучій геній въ небеса, открывая каждому сердцу, доступному всѣмъ благороднымъ порывамъ, обширныя области фантазіи. Глубиною чувства и мысли онъ заставлялъ забывать дѣйствительнаго человѣка, а изображалъ его такимъ, какимъ онъ быть долженъ; Гете мечтаетъ о мірѣ счастья, Шиллеръ возноситъ къ любви добродѣтели. Любовь, дружба, свобода, правда для него -- святыня, и онъ съ одинаковымъ энтузіазмомъ выражалъ свое влеченіе къ благородному и презрѣніе ко всему дурному" ("Pam. Warsz ", XI, 44). Восторженный отзывъ о Шиллерѣ мы находимъ и въ отрывкѣ "Szyller" ("Pisma", t. VIII, 279--283). О Гете, про котораго Бродзинскій говоритъ въ своихъ "Wspornn. młodości", что "онъ дольше другихъ былъ его любимцемъ", мы встрѣчаемъ довольно много отзывовъ въ сочиненіяхъ Бродзинскаго. О его отношеніи къ Гете можно судить хотя бы изъ слѣдующаго его афоризма: założył bym się, że Goetlie, Herder, Lessing z krwi słowiańskiej pochodzą" (t. VIII, 367). Ему посвящена небольшая статья Бродзинскаго, написанная уже послѣ смерти Гете (1832 г.), въ которой онъ названъ самымъ могучимъ геніемъ прошлаго и настоящаго вѣка (Goethe, "Pisma", t. VIII, 274--279). Но "отъ Гете, но мнѣнію Бродзинскаго, можно многому научиться, а изъ глубины сердца Шиллера -- многое перенять" (ibid. 279). О элегіяхъ Гете Бродзинскій говоритъ съ восторгомъ удивленія въ статьѣ "О elegii" (t. V, 481), о "Германѣ и Доротеѣ" въ статьѣ о пдиліи.
Затѣмъ много замѣчаній о Гете встрѣчается въ курсѣ эстетики Бродзинскаго, въ его курсѣ литературы и т. д. Не во всемъ однако Бродзинскій сочувствовалъ Гете. Такъ, ему не нравился его основной принципъ: "искусство для искусства"; многіе другіе недостатки Гете указаны Бродзинскимъ въ "Отрывкѣ" (t. V, 436). Здѣсь же, отмѣтимъ кстати, находится и первый отзывъ о Викторѣ Гюго, начинающійся слѣдующими словами: "Rozkosz, jaką mam czytając przedmowy i estetyczne myśli Wiktora Hugo, nie znosi jednak życzenia, aby się więcej tworzeniem niż refleksyą zajmował" -- замѣчаніе вполнѣ справедливое.}. Покончивъ такимъ образомъ очеркъ литературъ главныхъ европейскихъ народовъ, охарактеризовавъ романтическое направленіе въ разныхъ литературахъ, Бродзинскій переходитъ къ самому важному вопросу о томъ, въ чемъ же долженъ заключаться романтизмъ польской поэзіи.
Польская исторія вѣдь не похожа на нѣмецкую; въ ней нѣтъ и слѣдовъ рыцарской поэзіи среднихъ вѣковъ, христіанство не несло крови, жертвъ, польскому духу не свойственъ мистицизмъ и идеализмъ нѣмецкой философіи; очевидно польскій романтизмъ долженъ имѣть иной характеръ {Ibid. 129, 130--133, 385 и т. д.}.
"Конечно, не довольствоваться дѣйствительностью свойственно человѣческой природѣ. Всѣ мы ищемъ чудесъ, устрашаютъ ли они, или только занимаютъ насъ; ихъ любятъ и дѣти, и простой народъ; человѣкъ образованный ищетъ ихъ въ поэзіи, если не хочетъ опуститься до сказокъ и народныхъ разсказовъ, и также, какъ дѣтямъ, ему пріятно возноситься въ идеальные заоблачные края. Всѣ народы во всѣ времена создаютъ для себя эту идеальную область соотвѣтственно климату, въ которомъ живутъ, религіи, формѣ правленія; однако какъ ни прекрасно это стремленіе къ необычайному, сверхестественному, идеальному, нѣтъ основаній, по мнѣнію Бродзинскаго, чтобы въ нашемъ вѣкѣ эта чарующая область поэзіи возбуждала всѣ ужасы (okropności), скорѣе павшей, чѣмъ вознесшейся фантазіи, какая была у нѣмцевъ и французовъ въ періодъ рыцарства и до его появленія" {Ibid. 40-41.}.
"Главнымъ и лучшимъ источникомъ поэзіи служатъ народныя пѣсни, и хотя вслѣдствіе своей простоты въ способѣ передачи чувствъ они имѣютъ много общаго у всѣхъ народовъ, тѣмъ не менѣе пользованіе народными пѣснями и обычаями придаетъ поэзіи черты оригинальности и самобытности {Ibid. 37.}. Искусство, созидающее изъ народныхъ пѣсенъ нѣчто цѣлое, какъ у Гомера напр., увѣковѣчиваетъ и характеръ народа и степень его образованности {Ibid. 38.}. Поэтъ долженъ уважать на этомъ основаніи не только однѣ требованія установившагося вкуса, онъ долженъ черпать и изъ народнаго источника". "На народныхъ пѣсняхъ создалась поэзія Грековъ, Англичанъ; къ нимъ обратились теперь и Нѣмцы. Бюргеръ, Гете, Шиллеръ умѣли превосходно пользоваться этимъ источникомъ, но они, къ сожалѣнію, расплодили множество подражателей, которые не обладаютъ драгоцѣннымъ даромъ простоты, хотятъ поддѣлаться подъ народныя пѣсни, хотятъ въ наше просвѣщенное время возвратиться къ различнымъ суевѣріямъ, чарамъ, предразсудкамъ, духамъ и поражать насъ дикостью отдаленныхъ вѣковъ, либо выдумками болѣзненной фантазіи, блуждающей въ долгія ночи по темнымъ лѣсамъ полуночи" {Ibid. 39.}.
Польскій романтизмъ не долженъ имѣть ничего общаго съ этими "ужасами".
"Мы не знали странствующихъ рыцарей, бьющихся съ первымъ встрѣчнымъ; общими усиліями вели мы войны противъ враговъ отчизны. Народъ, стремившійся всегда дѣйствовать словомъ, совѣтомъ, долженъ имѣть я привычки болѣе мягкія. Наша исторія не упоминаетъ о женщинахъ; изъ-за нихъ не разоряли замковъ, не выходили рыцари на поединки; польки не назначали тяжелыхъ испытаній тѣмъ, кто добивался ихъ руки, но, можетъ быть, самымъ почетнымъ въ нашей исторіи и служитъ то обстоятельство, что онѣ не много говорили. Не праздность, а тихая привязанность и богобоязненность руководили ими, и дочь спокойно ждала отцовскаго выбора, посредствомъ котораго завязывались и упрочивались дружескія сосѣдскія отношенія".
"Христіанство также распространилось мирнымъ путемъ, не вызывая кровопролитныхъ войнъ. Никогда не лилась кровь изъ-за религіозныхъ (?) вопросовъ".
"Наше рыцарство спокойно отдавалось занятіямъ земледѣльческимъ, не подчиняясь однако волѣ и расчетамъ одного лица; независимое, оно единодушно выступало противъ общаго врага".