Rumy, smutne świadki dawnej duchów chwały,
Mogiły, co z ojczyzną synów pogrzebały;
Siedź zgasłych ojców czyny"... и т. д.
Г. Белцтовскій ("Ze studyów..") ошибочно относитъ эту поэму къ 1816 году, когда появилась только первая часть ея; вторая -- была написана послѣ значительнаго перерыва и во всякомъ случаѣ позже статьи "О романтизмѣ". Это видно и изъ содержанія поэмы. Та часть, которая напечатана въ 1819 году, не заключаетъ почти никакихъ уклоненій отъ правилъ псевдокласическаго вкуса; а во второй части вліяніе новыхъ взглядовъ замѣтнѣе. Въ познанскомъ изданіи сочиненій Бродзинскаго эта поэма напечатана безъ всякихъ указаній относительно того, гдѣ и когда появились ея отдѣльныя части, что, нужно думать, и ввело г. Белциковскаго въ заблужденіе.} и т. д...
Таково въ общихъ чертахъ содержаніе знаменитой статьи Бродзинскаго, изложенной нами довольно подробно въ виду ея значенія. Мы могли убѣдиться изъ нея, что Бродзинскій стоялъ еще по своему развитію и направленію только на рубежѣ новой эпохи. Воззрѣнія его не могли удовлетворить ни ту, ни другую изъ борящихся сторонъ, и обѣ онѣ одинаково были недовольны неопредѣленностью взглядовъ, шаткостью положеній, снисходительностью отзывовъ Бродзинскаго. Правда, польскіе писатели и критики, какъ романтики, такъ и классики, отзываются съ большимъ почтеніемъ и уваженіемъ объ авторѣ разсужденія "О klass. і romantycz." {Напр. "Gazeta literacka" г. 1822, t. I. 24, 67, 82, 112, 121, 158, 168, 213. 215; срав. ibid. No 18: "List literata, zamieszkującego na wsi". Op. отзывы Мохнацкаго, Лелевеля, Грабовскаго, и др.}, но это объясняется скорѣе уваженіемъ къ личнымъ достоинствамъ Бродзинскаго и его извѣстностью, какъ поэта.
Мохнацкій въ своей "Исторіи польской литературы" говоритъ о немъ: "Онъ взялъ въ руки перо, началъ умно и глубокомысленно размышлять о поэзіи, и мы узрѣли перваго нашего критика и эстетика" { Dzieła М. Mochnackiego, I. Poznań 1863. "O literaturze w wieku XIX" 1830 г.}. Тѣмъ не менѣе Мохнацкій былъ недоволенъ неопредѣленностьео взглядовъ Бродзинскаго уже въ 1825 и оправдываетъ его излишнюю умѣренность стремленіемъ не поразить кого-нибудь "новизною предмета" {"Dzienn. Warsz." 1825.}. Такое объясненіе нельзя признать правильнымъ, хотя къ нему и прибѣгаютъ многіе.
Не отваги недоставало Бродзинскому быть самимъ собою, какъ думаетъ напр. Маррене {Walery а Marrené, "Kaz. Brodziński", st. literacki, Kraków. 1886.}, а гораздо большаго.
Въ дѣйствительности во взглядахъ Бродзинскаго и его литературномъ вкусѣ замѣтно сильное вліяніе идей XVIII вѣка. Бродзинскій увлекается еще идилліями Геснера, говоритъ съ крайнимъ почтеніемъ о произведеніяхъ французскихъ псевдоклассиковъ, слишкомъ осторожно хвалитъ Шекспира, находя однако въ немъ, не смотря на все свое уваженіе къ авторитету Гердера, много недостатковъ и грубости, точно также какъ это находили и французскіе критики, и Снядецкій. Бродзинскій сознаетъ, что старыя правила изъ рукъ вонъ плохи, что "все зданіе ложноклассической эстетики расшатано", онъ самъ отрѣшился уже въ теоріи отъ многихъ предразсудковъ подъ вліяніемъ нѣмецкихъ писателей, но на практикѣ однако не рѣшается еще окончательно низвергнуть прежніе кумиры, на которыхъ воспитался его вкусъ. Въ душѣ Бродзинскаго незамѣтно для него самого существуетъ разладъ. Вмѣстѣ съ г-жею Сталь, Гердеромъ и др. онъ признаетъ и проводитъ принципъ народности въ литературѣ, и въ то же время въ характеристикѣ этой литературы, въ пониманіи народности онъ проявляетъ сентиментально-идиллическій вкусъ въ духѣ Геснера и Карпинскаго. По его понятіямъ польская литература одинаково народна въ произведеніяхъ Зиморовича, Шимоновича, Карпинскаго и Реклевскаго. Онъ отрицаетъ пресловутыя три единства и въ то же время полагаетъ, что произведенія Корнеля, Расина со стороны формы навсегда останутся для насъ классическими образцами. Идею самобытности и оригинальности литературы соединяетъ онъ съ особенной теоріей "potrącenia i wzorów", а также полагаетъ, что классическіе и библейско-христіанскіе мотивы составляютъ національную черту польской литературы.
Вмѣстѣ съ Гердеромъ Бродзинскій говоритъ о громадномъ значеніи народной поэзіи (не первый, впрочемъ, въ польской литературѣ) и тутъ же нападаетъ на послѣдователей Шиллера и Гете, которые-де злоупотребляютъ этимъ элементомъ. Самъ Бродзинскій позже и гораздо нерѣшительнѣе другихъ приступаетъ къ изученію и переводамъ народныхъ пѣсенъ разныхъ народовъ на польскій языкъ. Онъ слишкомъ горячо возстаетъ противъ нѣмецкой метафизики, потому-что не понимаетъ ея, и нѣсколько разъ повторяетъ въ своей статьѣ, что не хочетъ быть апостоломъ романтизма {"Pam. W." XI.}.
Если Бродзинскій и высказываетъ какое-нибудь одобреніе тому или другому мнѣнію въ духѣ романтической школы, то сейчасъ же старается ограничить свою мысль порицаніемъ крайностей и увлеченій.