Когда программа будетъ выполнена, настанетъ блаженное время: не будетъ ни "греческихъ философовъ", ни "ученыхъ нѣмецкихъ педантовъ" (eruditów), ни кропателей французскихъ стиховъ; прекратятъ свою работу литературныя фабрики, люди избавятся отъ этой массы огромныхъ фоліантовъ, толстыхъ книгъ и комментаріевъ, прекратится трудовая жизнь {Праздность была идеаломъ нѣмецкихъ романтиковъ, и такой идеалъ съ особенной настойчивостью проводилъ Ф. Шлегель (чит. Шерръ, "Ист. всеобщ. литерат.", II, 263).} человѣка, и радостный народъ, физически и нравственно обновленный, будетъ предаваться покою, невинности и забавамъ {"Pam. Warsz., XVIII, 460--478.}. Возвратятся счастливыя времена аркадскихъ пастушковъ!
Въ наше время конечно, не представляется никакой надобности разбирать подобныя мнѣнія и доказывать ихъ нелѣпость: каждый изъ насъ прекрасно понимаетъ, что жизнь была бы слишкомъ ничтожна и жалка безъ труда и борьбы. Еще Лессингъ сказалъ, что гораздо интереснѣе ловить зайца, чѣмъ его поймать, и если бы ему Богъ предоставилъ выборъ: вѣчно искать истину, или обрѣсти ее, онъ предпочелъ бы первое. Но уже и во время Бродзинскаго польскіе романтики отлично понимали, что осуществленіе идеала Бродзинскаго повело бы къ полному застою и смерти.
Въ упомянутой уже нами книгѣ М. Мохнацкаго мы находимъ по этому поводу очень опредѣленное мнѣніе: "я долженъ предупредить читателя, говоритъ онъ, что я не согласенъ съ мнѣніемъ, будто-бы разные литературные кружки вредятъ просвѣщенію... Я же, напротивъ, думаю, что всѣ эти пререканія (niesnaski) полезны и даже спасительны... Когда нѣсколько лѣтъ назадъ возникъ у насъ споръ между сторонниками двухъ направленій, никто не догадывался тогда, какая была истинная причина этихъ недоразумѣній, и какая польза для польской литературы отъ нихъ проистечетъ. Думали многіе, что эти диспуты между неустановившимися умами должны были сбить ихъ съ истиннаго пути вкуса, красоты, свѣта. Дошло даже до того, что люди свѣдущіе въ наукахъ, заботящіеся о ихъ развитіи и распространеніи (намекъ очевидно на Бродзинскаго), старались отвлечь школьную молодежь отъ всякаго участія въ спорахъ, которые такъ волновали образованную часть общества Франціи и Германіи" {М. Mochnacki. Historya lit. XIX st., стр. 69--70.}. Мохнацкій краснорѣчиво доказываетъ, что эти споры имѣли огромное вліяніе на развитіе общества и его умственное пробужденіе: "гдѣ нѣтъ борьбы партій, говоритъ онъ, тамъ нѣтъ никакого движенія, а жизнь только и проявляется въ различныхъ комбинаціяхъ общественныхъ настроеній" {"Gra tych przeciwieństw sprawuje najpiękniejszy fenomen -- fenomen życia" и т. д. Чит. стр. 70 и слѣд.}. Тоже говорилъ въ свое время и другой извѣстный польскій критикъ, М. Грабовскій {"Gdzie zachodzi jednostajność, tam niema życia, którego rozmaitość i zmienność są najistotniejszym warunkiem" ("Liter. i kryt.", t. I, стр. 11).}. Не подлежитъ такимъ образомъ сомнѣнію, что романтики могли быть недовольны уже этой статьей Бродзинскаго, общая идея которой дѣйствительно сближаетъ автора ея съ классиками. Тѣмъ не менѣе въ этой статьѣ Бродзинскаго враждебное отношеніе къ романтикамъ только намѣчается; Бродзинскій даже совѣтуетъ имъ не уступать классикамъ въ томъ, что составляетъ потребность нашего времени, и только мимоходомъ возстаетъ противъ трансцедентальной философіи, довольно кротко убѣждая молодежь отказаться отъ моднаго стремленія къ оригинальности {Нѣкоторыя мысли въ статьѣ "О dążeniu polskiéj lit.", какъ замѣтилъ уже д-ръ П. Хмѣлёвскій, навѣяны разсужденіемъ Шиллера "О театрѣ, какъ нравственномъ учрежденіи", которое Бродзинскій перевелъ на польскій языкъ ("Pam. Warsz." 1821, t. XX, 312--327). Такъ, напр. идеи "о единеніи и согласіи" безспорно являются извращеніемъ мыслей Шиллера, (Ор., напр., въ польск. перев. на стр. 325). Нѣкоторыя другія мнѣнія -- объ взаимныхъ отношеніяхъ правительства и наукъ взяты у Гердера изъ статьи "О wpływie rządu na nauki i nauk na rząd" ("Pam. Warsz." XVII, 358, 470. XVIII, 35). Переводъ этой статьи Бродзинскій дополнилъ тоже своими примѣчаніями, въ которыхъ высказываетъ нѣсколько мыслей, повторенныхъ имъ въ разсужденіи "О dążeniu polskiéj lit." Онъ возстаетъ противъ обилія переводовъ, которые застилаютъ поле народной литературы и "сушатъ народные цвѣты", и также требуетъ "jednośći dążenia" (498), такъ-какъ въ противномъ случаѣ литература будетъ "pomieszaną wrzawą, niezgodnym echem" (499). Въ народныхъ пѣсняхъ Бродзинскій видитъ "żyzne i obszyrne pola, jak stepy ukraińskie ", которые "czekają przemysłu i rąk pracowitych (ibid. стр. 366).}.
Къ чему вело "примирительное" направленіе Бродзинскаго, видно хотя бы изъ того удивительнаго факта, цто въ той же самой книжкѣ, въ которой было напечатано разсужденіе "О dążeniu lit. posk.", Бродзинскій напечаталъ "Prolog z Dziewicy Orleańskiej", переводъ своего брата, въ которомъ, какъ объясняетъ въ примѣчаніи, онъ нашелъ возможнымъ допуститъ поправки и измѣненія, сдѣланныя даже не имъ, а извѣстнымъ защитникомъ псевдоклассицизма Ж. Осинскимъ {"Pam. Warsz." XVIII, 214--226.}. 1821 годъ кромѣ упомянутаго уже нами предисловія къ поэмѣ Реклевскаго "Wieńce" почти ничего не даетъ для характеристики положенія Бродзинскаго въ спорѣ классиковъ съ романтиками. Онъ печатаетъ въ этомъ году въ двухъ томахъ свои стихотворенія, холодно, впрочемъ, принятыя публикой, переводитъ изъ Гердера повѣсть "Sfiux", статью Морганъ "О фанцузахъ и французской литературѣ" и небольшую статью "Zdanie Francuzów о lordzie Byronie", къ которой Бродзинскій прибавилъ нѣсколько строчекъ предисловія. Въ немъ онъ сообщаетъ, что уже и во Франціи появляются почитатели Шекспира, Мильтона, Гете, Шиллера, и такимъ образомъ французы тоже отказываются отъ своихъ предразсудковъ ("przynajmniej znaczna część oświeceriszych -- uprzedzeń pozbywają {Всѣ указанные переводы напеч. въ "Pam. Warsz", tt. XIX и XX.}. Конечно, и выборъ статей къ переводу бываетъ иногда характеристиченъ. Если мы прочтемъ напр. "Zdanie о Byronie", то увидимъ, что авторъ стоитъ на той же эклектической почвѣ, какъ и Бродзинскій, требуетъ примиренія двухъ родовъ поэзіи, дополненія одного другимъ и т. д. {"Pam. Warsz." XIX, стр. 160--161.}. Въ статьѣ леди Морганъ есть очень рѣзкая тирада противъ французской трагедіи;-- Бродзинскій оговаривается въ выноскѣ, что съ мнѣніемъ автора онъ не во всемъ согласенъ и статью переводитъ только въ интересахъ безпристрастія {Ibid. 473--474.}.
Съ 1821--1822 года въ Польшѣ усиливаются репрессаліи и цензурныя строгости. Общество возбуждено и настроено враждебно къ правительству. Глухое броженіе находитъ себѣ выходъ исключительно въ полемикѣ по вопросамъ литературнымъ; споръ между романтиками и классиками становится всё ожесточеннѣе, литературный азартъ, дошедшій до своего крайняго предѣла въ знаменитой статьѣ Мицкевича "О krytykach i recenzentach" (1829) ростетъ въ удивительномъ согласіи съ развитіемъ и распространеніемъ въ обществѣ революціонныхъ идей. Обѣ стороны -- и правительство, и общество -- невидимому понимали скрытую сторону дѣла. Это видно хотя бы изъ того, что одно время о Мицкевичѣ прямо было запрещено не только писать, но даже упоминать его имя, какъ это видно изъ письма Моразскаго къ А. Козьмяну {S. Siemieński, Dzieła., W. 1881 г., t. V, "Obóz klassyków", стр. 86. Письмо M. къ А. К. отъ 5 апрѣля 1828 года.}. Шанявскій -- человѣкъ литературно и философски образованный, находясь во главѣ цензуры, по убѣжденію давилъ и преслѣдовалъ молодыхъ, писателей которые въ свою очередь не очень скрывали свои намѣренія {Читай ниже отповѣдь Островскаго Бродзинскому.}. Многіе демагоги въ родѣ Мохнацкаго, Островскаго, Жуковскаго и др. находили выходъ своему негодованію въ бурныхъ публицистическихъ статьяхъ, направленныхъ противъ классиковъ, какъ сторонниковъ status quo {М. Мохнацкій открыто говоритъ: "...te dwie sekty literackie dość śmiesznie, bo zapalczywe, miały w Warszawie w swej wojnie papierowej stronę polityczną ukrytą". "Powstanie narodu polskiego", t. II, стр. 85.}. Всѣ романтики принадлежали къ тайнымъ обществамъ и политическому масонскому союзу "Narodowe patryotyczne towarzystwo", возникшему немедленно по закрытіи масонскихъ ложъ (1819) и имѣвшему уже въ 1822 году до 5000 членовъ {Ks. St. Załęski "О Masonii w Polsce, (1742--1822)", Kraków 1889, стр. 227--235. Сравни M. Mochnacki, "Powstanie narodu polskiego", гл. "Tajne związki".}. Всѣ романтики участвовали и вызвали революцію 1880--1831 года {Объ этомъ кромѣ, указанныхъ уже работъ, чит. Schmitt, "Geschichte des polnisches Aufstandes", а также Spazier, "Geschichte des Aufstandes". Рецензію на эти труды чит. Пузыревскій, "Русско-польская война 1831 года". С.-пб. 1885, стр. 1--12.}.
Любопытно положеніе Бродзинскаго. Срединное состояніе, собственно говоря, вообще невозможно: чѣмъ рѣзче становились романтики, тѣмъ больше и больше отстранялся отъ нихъ Бродзинскій {Когда масонство изъ явнаго сдѣлалось тайнымъ, изъ него выключили всѣхъ ненадежныхъ и нерѣшительныхъ членовъ (М. Mochnacki, "Powstanie..."); вѣроятно, въ числѣ исключенныхъ былъ и К. Бродзинскій, о участіи котораговъ масонскихъ ложахъ нѣтъ съ 1821 года никакихъ свѣдѣній (чит. "О Masonii").}. Послѣдняя статья его, направленная еще скорѣе противъ классиковъ, чѣмъ противъ романтиковъ, относится къ 1822 году,-- это юмористическое "Listy о literaturze", переписка двухъ обывателей Сѣцѣха и Желислава {Несамостоятельный складъ ума Бродзинскаго сказывается на каждомъ шагу. Такъ и эти "Письма" по всей вѣроятности имитируютъ подобное же произведеніе Нѣмцевича: "Dwaj Sieciechowie" 1815 г. ("Złota Przędza", 1887., t. IV, стр. 860).}. "Listy" не подписаны, но самъ Бродзинскій призналъ ихъ своими, какъ видно изъ списка его произведеній, напечатаннаго Дмоховскимъ {"Bibl. Warsz.", 1870, t. III, 224. Принадлежность "Listów" Бродзинскому нетрудно установить и безъ этого свидѣтельства -- и по содержанію, и по способу выраженія мыслей, и по отдѣльнымъ намекамъ; такъ, напр., Сѣцѣхъ высказываетъ свои симпатіи къ Карпинскому, Трембецкому, Кохановскому (любимые авторы Бродзинскаго), говоритъ о толстой книгѣ своихъ выписокъ изъ лучшихъ польскихъ писателей, что совѣтуетъ дѣлать Бродзинскій въ своей рѣчи "О powołaniu młodzieży akademicznéj", и т. д.}.
На вопросъ Сѣцѣха, что такое романтизмъ и классицизмъ, Желиславъ даетъ отвѣтъ, что "подъ классиками должно разумѣть въ настоящее время тѣхъ писателей, которые подражаютъ древнимъ со стороны содержанія и въ формѣ такъ рабски слѣдуютъ имъ, какъ не желалъ бы того и самъ философъ" (Горацій?). Такихъ писателей онъ называетъ аристократами литературы, которые ничего не унаслѣдовали отъ древнихъ и отъ французовъ, кромѣ кичливости, предубѣжденій и извѣстнаго придворнаго лоска. Это едвали не самый рѣзкій, какой намъ извѣстенъ, отзывъ Бродзинскаго о классикахъ. Въ остальномъ взгляды его остаются прежними {"Pam. Warsz." 1822, I, 8--23. Въ познанскомъ издан. соч. Бродзинскаго этой статьи нѣтъ.}.
Въ 1822--1823 году, какъ мы уже имѣли случай говорить, Бродзинскій редактируетъ "Pam. W." и въ немъ ни разу даже не упоминаетъ имени Мицкевича, о которомъ польскіе журналы заговорили уже съ 1821 года. Въ этомъ упорномъ молчаніи Бродзинскаго мы видимъ доказательство полнаго непониманія и непризнанія таланта Мицкевича. Его мировоззрѣніе было для Бродзинскаго крайне несимпатично: Мицкевичъ довершалъ разрывъ съ эстетическими и литературными традиціями прошлаго вѣка; полная самостоятельность и независимость духа, презрѣніе къ авторитетамъ такъ и сквозятъ въ каждомъ стихѣ Мицкевича -- и въ его изображеніи старца "ze szkełkiem" {Снядецкій носилъ лорнетъ, какъ это мы узнаемъ изъ переписки Моразскаго съ Козьминомъ (S. Siemieński, "Obóz klassyków...").}, и въ его могучемъ гимнѣ свободы -- "Одѣ къ молодости", въ которой молодой поэтъ, разрывая съ разсудочной дѣйствительностью, стремился взнестись надъ мертвеннымъ миромъ
"W rajską dziedzinę ułudy" 1).
1) Ср. Пушкина: "Тьмы низкихъ истинъ намъ дороже насъ возвышающій обманъ".