"Религія не людьми изобрѣтена; это священное чувство вмѣстѣ съ душою принесъ человѣкъ съ неба". Она принимаетъ у различныхъ народовъ разныя формы, но содержаніе ея всюду одно. Она можетъ быть искажена, можетъ быть преслѣдуема, но такое состояніе не можетъ долго длиться, и люди возвращаются къ правдѣ и простотѣ, которыя заключаются ни въ "мудрствованіяхъ" французскихъ энциклопедистовъ, ни "въ темныхъ, непонятныхъ блужданіяхъ нѣмецкой метафизики". Божественная истина очень проста и понятна, искать ее надлежитъ только въ религіи.
Бродзинскій выступаетъ противникомъ философіи "вѣка просвѣщенія" и съ удовольствіемъ отмѣчаетъ тотъ фактъ, что многіе философы XVIII вѣка, почитаемые въ свое время за верхъ совершенства и говорившіе съ сожалѣніемъ о Шекспирѣ и Данте, какъ о варварахъ, теперь совершенно забыты, и религія вновь утоляетъ сердца алчущихъ и жаждущихъ правды" {Ibid. t. VI, 135.}. Въ другомъ мѣстѣ о нихъ же Бродзинскій говоритъ:
"Французамъ казалось, что такъ же легко быть философомъ, какъ и остроумнымъ поэтомъ.... Какъ поэзія раньше искала достоинствъ въ остроуміи и придуманности, такъ и философія старалась затѣмъ объяснить величайшее назначеніе человѣка и его достоинство доводами здраваго смысла и сенсуализма.... Локкъ и Гоббесъ дѣлались первыми представителями этого ученія..... но главнымъ образомъ оно распространилось во Франціи, гдѣ нашло подготовленную вѣками воспріимчивую почву. Легко понять, что религія, высокія стремленія и надежды не могли имѣть мѣста тамъ, гдѣ истина ограничена была узкой областью ощущеній и непосредственнаго опыта.... Въ это время у нихъ ослабѣло и затѣмъ совсѣмъ исчезло чувство нравственности..... всѣ нравственныя понятія, какъ невидимыя и неощущаемыя, считались химерой и были всѣмъ чужды. Нравственность свелась на простую ловкость и расчетливость. Всѣ чувства, занятыя чѣмъ-нибудь нематерьяльнымъ, считали болѣзнью или причудой ума. Честь, самопожертвованіе считались увлеченіями, происходящими отъ предразсудка или отъ особенностей физической организаціи" {Ibid. t. IV, 260--262.}.
Точно также, какъ французовъ за ихъ сенсуализмъ, порицаетъ Бродзинскій и нѣмцевъ за ихъ крайности и туманность метафизики, которой Бродзинскій рѣшительно не признавалъ и не понималъ. На философію онъ смотрѣлъ не какъ на науку, а какъ на дѣло личной потребности {Ibid. t. VII, 51.}. Объ этомъ можно судить и изъ его статьи о Реѣ изъ Нагловицъ, писателѣ, котораго оно особенно хвалитъ за его разумную житейскую философію. "Есть, говоритъ онъ въ этой статьѣ, философія природная и искусственная -- наука жизни и школьной учености; одна только все знаетъ, другая умѣетъ и поступаетъ (umie i czyni). Природная философія учитъ пользоваться временемъ, а искусственная тратитъ его ни на что. О природномъ философѣ мы говоримъ: онъ философствуетъ; о другомъ,-- что продаетъ философскія свѣдѣнія за доброе слово или за деньги".
Философіи нельзя учить, по мнѣнію Бродзинскаго, передавая ее на память: ее нужно имѣть въ сердцѣ. Вся сила не въ книжкахъ, а пониманіи самого дѣла. Существуетъ одна книга, та, которую раскрылъ намъ самъ Богъ,-- природа {Ср. id. въ рѣчи "О powołaniu młodzieży akademickiej ", Piśma, t. VIII. 40--82.}. Мыслить и жить это значить быть философомъ; философія заключается не только въ системахъ и опредѣленіяхъ. Почти каждый человѣкъ имѣетъ свою опредѣленную философію, хотя бы она заключалась въ однихъ афоризмахъ и пословицахъ. Семь мудрецовъ Греціи не оставили, вѣдь, иной.... Такую безыскусственную естественную философію жизни легко согласовать и съ религіей. Бродзинскій говоритъ:
"Być cichym filozofem, łatwo z wiarą sprostać,
Ale chcieć nim zasłynąć, łatwiej błazniem zostać" (I, 254).
Бродзинскій является такимъ образомъ противникомъ патентованной философіи, за деньги торгующей своей мудростью съ высоты академической каѳедры; онъ признаетъ каждаго мыслящаго человѣка философомъ и выше всего цѣнитъ практическую, житейскую мудрость.
При всей своей религіозности Бродзинскій однако, какъ масонъ, не былъ фанатикомъ. Противъ увлеченій религіознаго фанатизма онъ высказывается весьма часто. Фанатизмъ онъ считаетъ порожденіемъ религіозной или политической экзальтаціи, которая въ свою очередь есть слѣдствіе необузданности чувствъ, не управляемыхъ разумомъ. Фанатизмъ, говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ, есть чувство, поддавшееся фантазіи и оставленное здравымъ смысломъ {Pisma, t. I, 231, t. IV, 327, t. VI, 19, 128, t. VIII, 51.}. Къ іезуитамъ Бродзинскій относится съ нерасположеніемъ {Онъ говоритъ о нихъ: "Ani kasty kapłanów wschodnich, ani Jezuici, ani filozofowie greccy, ani professorowie w Niemczech, ani nauczyciele.... z Paryżu... nie mogą być piastunami tego ognia, który jest duszą, całego narodu" (чит. ero "O lit. polskiej").}, раздѣляя въ этомъ случаѣ настроеніе, общее всѣмъ масонамъ {Когда іезуиты были изгнаны изъ Россіи, польскіе масоны выражали свой восторгъ между прочимъ такими стихами:
"Wygnano ło trów z stolicy,