Покончивъ съ вопросомъ о прекрасномъ и возвышенномъ, Бродзинскій кратко говоритъ въ своемъ курсѣ, о смѣшномъ, сатирѣ, юморѣ.
Смѣшное все то, что свойственно человѣческой природѣ вслѣдствіе ея несовершенства, и что вызываетъ всеобщій добродушный взрывъ смѣха {Ibid. "Estetyka", t. III, стр. 50.}. Вмѣстѣ съ нѣмецкими эстетиками опредѣляетъ онъ сатиру, какъ выраженіе чувствъ, возникающихъ отъ сравненія несовершенства человѣческаго съ идеаломъ. Отличіе юмора отъ сатиры видитъ Бродзинскій въ томъ, что сатира можетъ быть холодна и равнодушна къ человѣку, а юморъ соединенъ съ самымъ глубокимъ чувствомъ {Ibid. стр. 53.}.
Взгляды Бродзинскаго на сатиру, идиллію и элегію, какъ роды поэтическаго творчества, заимствованы имъ у Шиллера {"Ueber naive und sentimentalische Diohtnng" (Schillers sämtliche Werke, Stuttgart, 1874, стр. 1091--1118); статья написана въ 1795--1796 году.}; при этомъ въ переработкѣ Бродзинскаго сказывается то обычное ему практическое направленіе его ума, о которомъ мы не разъ уже говорили. Философская сторона разсужденія Шиллера совершенно отсутствуетъ у Бродзинскаго. Шиллеръ опредѣлялъ сатиру, элегію и идиллію, какъ "три единственно-возможные роды сентиментальной поэзіи" {"...als die drei einzig möglichen Arten sentimentalischer Poesie".... (Ibid, стр. 1107).}, и опредѣленіе этихъ родовъ выводилъ изъ общихъ положеній о наивномъ и сентиментальномъ, въ которыхъ онъ стремился выяснить свой художественный идеализмъ, сопоставивъ его съ художественнымъ реализмомъ Гёте {I. Шерръ, "Шиллеръ и его время", М. 1875, стр. 305.}. Для Бродзинскаго такая постановка была непонятна, и потому изъ одного разсужденія Шиллера, связаннаго единствомъ содержанія и мысли, онъ сдѣлалъ три статьи, разновременно написанныя и напечатанныя {Вліяніе Шиллера сказалось однако въ порядкѣ появленія статей Бродзинскаго: точно такъ же, какъ Шиллеръ говоритъ сначала о сатирѣ, а потомъ объ элегіи и идилліи, и Бродзинскій печатаетъ первой статью о сатирѣ, а потомъ объ элегіи и идилліи.}. Статья о сатирѣ была читана въ засѣданіи "Tow. przyjąć. nauk" 25 сентября 1822 года и тогда же была издана школой Піаровъ {In -- 8°, стр. 56. Въ 1823 году статья эта появилась въ "Pam. Warsz." ("Wyimki z rozprawy o satyrze", No 1--2).}. Бродзинскій говоритъ въ ней о происхожденіи названія "сатира", хотя окончательное рѣшеніе этого вопроса предоставляетъ другимъ ученымъ {"Pam. Warsz." 1822, I, стр. 1.}; характеризуя этотъ родъ поэтическихъ произведеній, онъ вмѣстѣ съ Шиллеромъ различаетъ два вида сатиры въ зависимости отъ того, какъ относится поэтъ -- серьезно, или съ шутливой веселостью -- къ разладу дѣйствительности и идеала, возникшему вслѣдствіе удаленія отъ природы {Hut. "Ueber naiv. u. sent. Dicht.", ibid., стр. 1100. Cp. "Pam. Warsz. 1823, II, стр 11.}. Согласно съ такимъ дѣленіемъ группируетъ Бродзинскій и польскихъ сатириковъ, характеристикѣ которыхъ онъ и посвящаетъ значительнѣйшую часть своей статьи {Бродзинскій съ восторгомъ отзывается о Красицкомъ, какъ о сатирикѣ, упоминаетъ о сатирѣ Яна Кохановскаго "Satyr i zgoda" и первый подробно останавливается на произведеніяхъ Оналинскаго, которыя дѣлитъ на четыре группы ("Pam. Warsz." 1823, II, стр. 119). Касаясь сатирической дѣятельности Петровскаго, Венгерскаго, Нарушевича, Ципріана Годебскаго, онъ между прочимъ говоритъ объ этомъ послѣднемъ, что "онъ имѣлъ легкость стиха Венгерскаго и достаточный запасъ злостности Буало". Въ заключеніе Бродзинскій упоминаетъ о сатирѣ Горчишевскаго "Gotowalua sentymentalna", написанной въ ложноклассическомъ тонѣ.}. Отсутствіе сатиры въ польской литературѣ въ эпоху послѣ раздѣловъ Бродзинскій объясняетъ тѣмъ, что "общее несчастіе вызываетъ сожалѣніе, а не сатирическіе громы". Такимъ образомъ статья о сатирѣ въ сущности -- историко-литературный очеркъ дѣятельности преимущественно польскихъ писателей. Такой же болѣе или менѣе характеръ имѣетъ и статья объ элегіи {"Pam. Warsz." 1823, V--VI.}, хотя въ ней мы и замѣчаемъ и попытки теоретическаго изложенія своихъ взглядовъ. Бродзинскій однаго отступаетъ нѣсколько отъ Шиллера въ опредѣленіи того, что называется элегическимъ {Шиллеръ говоритъ: "Если поэтъ природу противуполагаетъ искусству, а идеалъ дѣйствительности такимъ образомъ, что представленіе природы и идеала становится владычествующимъ, а интересъ къ нимъ главнымъ ощущеніемъ, то такого поэта я называю элегическимъ". Werke..... стр. 1101.}, и слѣдуетъ, какъ кажется, Гердеру между прочимъ въ признаніи романсовъ Британцевъ за элегическій родъ поэзіи {Чит. Р. Гаймъ: "Гердеръ, его жизнь и произведенія", М. 1888, t. I, стр. 234. Ср. статью Бродзинскаго въ "Pam. W." 1823 (VII, 265).}, а также въ восхваленіи "Плача Іереміи", отнесеннаго Гердеромъ, въ его сочиненіи "О духѣ еврейской поэзіи", къ числу самыхъ благородныхъ и патріотическихъ видовъ элегіи {Ibid. t. II, стр. 181; ср. Бродзинскаго, "О элегіи" ("Pam. Warsz." 1823, VI, стр. 138--140).}. Подъ элегической поэзіей Бродзинскій разумѣетъ "такую чувствительность (tkliwość) сердца и спокойной души, которая не отвращаетъ насъ отъ людей и общественныхъ обязанностей, но еще прочнѣе соединяетъ насъ съ ними, которая при помощи удачнаго изображенія человѣческихъ чувствъ дѣлаетъ болѣе благородными наши чувства, дѣлаетъ насъ болѣе чувствительными къ семьѣ, къ родинѣ, ко всему человѣчеству, религіи и природѣ" {"Pam. Warsz." 1823, V, 48.}. "Элегія, по мнѣнію Бродзинскаго, изображаетъ въ равной мѣрѣ и печальныя, и увлекательныя (roskoszne) картины, но только такъ, что ея радость оттѣняется нѣкоторой грустью, а грусть оживляется лучемъ радости"; Бродзинскій думаетъ, что слово "żal" не передаетъ понятія "элегія", потому-что элегія выражаетъ и грустныя, и веселыя чувства; но такъ-какъ и въ томъ, и въ другомъ случаѣ изображеніе этихъ чувствъ чуждо всякой бурной порывистости и криковъ, и элегія "изображаетъ только умиротворенныя чувства, радость прошедшую, грусть успокоенную" {Ibid. 45.}, и только оживляетъ въ памяти прошлыя событія, "думаетъ" объ образахъ прошлаго, то всего правильнѣе называть элегію "думой". "Элегія описываетъ не самые поводы, какъ напр. горе, утерю любимаго существа и т. д.; для нея пріятно самое состояніе души въ уединеніи, среди деревенской обстановки, когда человѣкъ озираетъ пройденный имъ жизненный путь, вспоминаетъ и дурное, и злое, и затѣмъ поддается возникающимъ и охватывающимъ его мечтамъ". Въ такія минуты душа человѣка вполнѣ спокойна, его слезы чисты, какъ роса, вздохъ такъ же легокъ, какъ зефиръ. Такое состояніе души Бродзинскій называетъ задумчивостью (dumanie) и полагаетъ, что имъ преимущественно и характеризуется народная поэзія всѣхъ славянъ и въ особенности южноруссовъ, "поэзія которыхъ почти исключительно состоитъ изъ думъ" {Ibid. 46}. Вообще языку славянъ, но мнѣнію Бродзинскаго, особенно присущъ элегическій тонъ {Ibid. 52.}. Въ свойственномъ нашему сердцу влеченіи къ грусти Бродзинскій видитъ доказательство временности пребыванія нашего на землѣ; эта тоска сожалѣній и воспоминаній -- есть доказательство нѣкогда болѣе совершеннаго нашего бытія {Ibid. 47.}. Отъ грусти естественной и законной Бродзинскій отличаетъ "фантастическую грусть, эту болѣзнь фантазіи и чувства", "мрачность (ponurość) Англичанъ и мистичность нѣмцевъ", ничего общаго не имѣющихъ съ истинно-элегическимъ настроеніемъ. Такая поэзія, какъ у Байрона, "въ позднихъ блужданіяхъ мечты искажаетъ истинное, неподдѣльное чувство" {Ibid. 49.}.
Элегію Бродзинскій дѣлитъ на роды: любовную, героическую или историческую и философскую {Ibid. t. V, 56, t. VI, 135--136.}. Переходя затѣмъ во 2-й главѣ своего разсужденія къ характеристикѣ элегиковъ всего свѣта, Бродзинскій въ оцѣнкѣ ихъ придерживается преимущественно Шиллера; такъ напр., вмѣстѣ съ нимъ онъ порицаетъ Овидія за его элегіи съ береговъ Чернаго моря, очень хвалитъ Тибулла и др. {Ср. Шиллера, "Sämtl. W.", стр. 1102.}.
Изъ европейскихъ элегиковъ Бродзинскій говоритъ объ Оссіанѣ (приводя по этому поводу слова Гердера), о Гёте, "этомъ всестороннемъ и могучемъ талантѣ, приводящемъ всѣхъ въ изумленіе", Юнгѣ, Греѣ, Попѣ и многихъ французскихъ элегикахъ {Онъ упоминаетъ о слѣдующихъ: La Fontaine, Bertin, Parny, Le Brun, Millevoye, Geraud, Dufremoy и др.}, вообще обнаруживаетъ значительную начитанность. Изъ польскихъ элегиковъ Бродзинскій много говоритъ о Янѣ Кохановскомъ, приводитъ въ переводѣ отрывки изъ его латинскихъ элегій и высказываетъ пожеланіе, чтобы они нашли наконецъ своего переводчика {Какъ извѣстно, самъ Бродзинскій и перевелъ ихъ въ 1826 году.}. Изъ писателей болѣе позднихъ Бродзинскій говоритъ съ похвалой о Князьнинѣ и Карпинскомъ и въ особенности о Воронинѣ, "который одинъ могъ играть на лютнѣ древнихъ пророковъ, съумѣвъ одинаково проникнуться какъ духомъ стародавней славянщины, такъ и возвышеннымъ воодушевленіемъ пророковъ" {"Pam. Warsz." 1823, t. VII, 285.}. Изъ славянской поэзіи Бродзинскій отмѣчаетъ одну чешскую поэму и "Слово о полку Игоревѣ", которое относитъ къ героическимъ элегіямъ {Изъ "Слова о полку Игоревѣ" приведенъ въ переводѣ "Плачъ Ярославны"Польскій переводъ "Слова" Ц. Годебскаго Бродзинскій признаетъ неудовлетворительнымъ ("Pam. Warsz." 1823, t. VII, 268--273).}, и которымъ неподдѣльно восхищается. Точно такъ же, какъ элегія, и идиллія, по мнѣнію Бродзинскаго, найболѣе свойственный славянамъ и въ особенности полякамъ родъ поэзіи {Чит: "O idylli i pod względem moralnym" ("Pam. W." 1823, 10), а также главу изъ курса польской литературы: "Poeci sielscy" ("Piśma", t. IV, 77--121).}. Исходя изъ того "общепринятаго" положенія, что идиллія есть "wystawienie szczęścia w ograniczeniu" {Ibid. стр. 148. Шиллеръ опредѣляетъ ея цѣль такъ: "Der Zweck selbst ist überall nur der, den Menschen im Stande der Unschuld,d. h. in einem Zustand der Harmonie und des Friedens mit sich selbst und von auszen darzustellen" (стр. 1107).}, Бродзинскій полагаетъ вмѣстѣ съ Шиллеромъ, что такое счастье можно найти не только въ золотомъ вѣкѣ аркадскихъ пастушковъ, но и въ наше время. "Стремленіе къ сельской жизни, къ состоянію простоты, любви къ природѣ въ такой степени присуще людямъ, что пожалуй нельзя найти ни одной души, которая не жаждала бы этого счастья въ какой-либо періодъ своей жизни, и едва ли найдутся такіе поэты, которыя начинали бы свои первыя поэтическія пробы не съ идилліи "... {"Poeci sielscy" ("Piśma", t. IV, 82).}.
"Идиллія, говоритъ Бродзинскій въ другомъ мѣстѣ, должна изображать не Дафнъ и Хлой, а золотой вѣкъ людей невинныхъ вслѣдствіе обычаевъ, счастливыхъ вслѣдствіе своихъ требованій и уравновѣшенности страстей...
"Почему же не искать подобныхъ картинъ въ родномъ краѣ, въ сельской жизни, напр., помѣщиковъ. Развѣ не можетъ быть изображенъ въ идилліи польскій панъ, патріархъ для всей окрестности, опекунъ бѣдной шляхты, отецъ и благодѣтель крестьянъ, который, какъ орелъ, сидитъ гдѣ-нибудь надъ Днѣпромъ, ожидая нападенія татаръ, въ то время какъ тысячи плуговъ спокойно пашутъ землю. Какой это чудный образъ рыцаря, обороняющаго родной край, и вмѣстѣ съ тѣмъ скромнаго хлѣбопашца, втыкающаго на межѣ свою саблю {"О idyllii ", стр. 152.}. Польская идиллія должна отсюда черпать свои сюжеты, потому-что положеніе крестьянина слишкомъ тяжело для того, чтобы въ его средѣ искать идиллическихъ картинъ {Чит. раньше примѣч. на стр. 186.}.
"Если бы наши поэты пожелали съ спокойнымъ помысломъ изображать скромныя добродѣтели и тихое счастье, какъ много картинъ извлекли бы они въ нашемъ золотомъ вѣкѣ. Пусть же... идиллія держитъ передъ нами зеркало будущаго, куда ведетъ насъ религія и истинное просвѣщеніе, пусть всюду разноситъ она эхо новыхъ аркадскихъ пѣсенъ. Идиллія -- это посланница небесъ, возвѣщающая на землѣ царство Божье; она даже тогда, когда попадетъ среди будущихъ страстей, и тамъ молитъ о покоѣ" {"О idylli....", стр. 150, 151 и т. д.}.
По мнѣнію Бродзинскаго такъ понялъ идиллію Гёте въ "Hermann und Dorothea", но его опередили уже двумя вѣками -- Симоновичъ (Simonides) и Зиморовичи (sic). Идилліи Карпинскаго, напр. "Прощаніе Линдоры", "Лаура и Филонъ", Бродзинскій считаетъ вполнѣ народными и очень ихъ хвалитъ {"Piśma", t. V, стр. 109.}. Такое отношеніе къ польской идилліи объясняется отчасти идиллическимъ пониманіемъ характера польскаго народа и всего славянства, а отчасти и тѣмъ, что Бродзинскій переносилъ на народъ всѣ черты своего характера, что замѣтилъ уже въ свое время и Крашевскій {"Słówko о Kaz. Brodzińskim", "Atheneum" 1844, стр. 25--26.}.
Теоріи драмы Бродзинскій посвящаетъ одну главу своего курса литературы {"О tragedji", t. V, 376--423.}, а также недоконченную статью "О dramatyce polskiej" {Эта же статья носитъ другое названіе: "О Barbarze, trajedyi Felińskiego" ("Pam. Wazsz.", 1820, t. XIX стр. 579--89). Она не вошла въ собраніе сочиненіи Бродзинскаго.}. Здѣсь мы видимъ послѣдователя Лессинга. Вмѣстѣ съ нимъ объясняетъ Бродзинскій слова Аристотеля φόβος и ἔλεος {...,"Δι' ἐλέου καὶ φόβου περαίνουια τὴν τῶν τοιούτων παϑημάτων κάϑαρσιν...." ("Περὶ τῆς ποιητικνῆς", cap. VI, § 2.}, и этотъ "страхъ" (obawa), но мнѣнію Бродзинскаго, испытываетъ зритель за самого себя при видѣ своего сходства со страдающимъ и общности человѣческаго жребія, такъ что этотъ страхъ есть "обращенное на насъ самихъ состраданіе" {Ср. Бродзинскаго "О tragedyi", стр. 379, и Lessiug's "Hamburgische Dramaturgie erl. von d-r. F. Schröter und d-r. Tiel", стр. 422 (st. LXXV, также st. LXXIV). Неизвѣстно однако, почему Бродзинскій ссылается на "Hamburg. Dram." только въ своей статьѣ "О Barbarze" (стр. 584--585) а въ статьѣ "О tragedyi" вездѣ упоминаетъ преимущественно французскихъ писателей: Le Mercier и Мармонтеля, приводя слова этого послѣдняго даже для объясненія причины нашего страха и состраданія, тогда какъ именно Лессингу принадлежитъ заслуга правильнаго истолкованія этихъ понятій. О Мармонтелѣ, какъ неудачномъ переводчикѣ "Поэтики" Аристотеля чит. примѣч. къ "Hamb. Dram.", st. XIV, стр. 83, cp. st. LXXVI прим. 7 стр. 451.}. Это состраданіе возникаетъ у насъ въ силу чувства человѣколюбія, какъ объясняетъ Лессингъ Аристотеля {Чит. "Περὶ τῆς ποιητικνῆς" cap. XIII, § 4 (Лессингъ невѣрно ссылается на § 2). По мнѣнію Тиля и Шрётера Лессингъ неправильно понялъ Аристотеля, который самъ говоритъ (Rhetor, cap. II, § 9), что "честный человѣкъ ("der brawe mensch") долженъ радоваться, когда преступниковъ караютъ. Въ этомъ сказывается врожденное человѣку чувство справедливости и законности (Gefühl für Recht und Billigkeit), заставляющее его желать добра хорошимъ людямъ и заслуженной кары преступникамъ" "Hamb. Dram." st. LXXVI, стр. 430).}. Состраданіе это тѣмъ сильнѣе, чѣмъ несчастье меньше заслужено героемъ его. При томъ несчастье должно явиться не вслѣдствіе злодѣянія, а заблужденія; оно же должно имѣть своимъ источникомъ либо благородство мысли, либо страсти, заслуживающія извиненія. Несчастье не должно возникать вслѣдствіе интриги или предательства. Сознательные злодѣи, люди подлые, не могутъ быть героями трагедіи. Но столкновеніе страстей между друзьями, родными, родителями и дѣтьми, влюбленными, дастъ матерьялъ для патетическихъ сценъ {"Pisma", t. V, 380. Cp. Aristot. "Περὶ τῆς ποιητικνῆς": "ὅταν δ'ἐν ταῖς φιλίαις ἐγγένηται τὸ πάϑη, οἷον εἰ ἀδελφὸς ἀδελφὸν, ἢ υἱὀς, πατήρα ἢ μήτῃρ υιόν ή υἱὀς μητέρα ἀποκτείνη, ἢ μέλλη, ἢ τοιοῦτόν τι ἄλλο δρᾶ· ταῦτα ζητέον" (cap. XIV, § 9).}. Чувство страха и состраданіе нераздѣльны одно отъ другаго {Pisma, t. V, стр. 379; ср. Lessing's "Hamburg. Dramaturgie", st. LXXV. См. Аристотеля "Реторика" кн. II, гл. 5.}. Характеры не должны быть ни совершенно добродѣтельные, ни порочные, потому-что и въ природѣ нѣтъ такихъ людей {"Pam. Warsz." 1821, t. XIX, стр. 584. Высказывая это мнѣніе, Бродзпискій ссылается на Аристотеля, взгляды котораго извѣстны ему повидимому не непосредственно, а изъ цитируемой тутъ же "Гамб. Драм." Лессинга. Ср. "Περὶ τῆς ποιητικνῆς, cap. XV, и "Hamb. Dramaturgie", st. LXXXII, стр. 470.}. Въ статьѣ о изображеніи характеровъ Продзинскій подробно развиваетъ тѣ же положенія, какія высказывалъ Аристотель и его знаменитый истолкователь {Чит. "Περὶ τῆς ποιητικνῆς", гл. XV, §§ 1--12.}. Впрочемъ, у Бродзинскаго встрѣчаются и нѣкоторыя уклоненія отъ взглядовъ Лессинга. Такъ, онъ думаетъ, что состраданіе вызывается отчасти стилемъ, который долженъ обращаться къ нашему сердцу {Pisma, t. V, 385. "Niech będzie rzecz sama z siebie najrzewniejsza, jeżeli jej poeta nie odda stylem do serca przemawiającym, żadnego nie zrobi wrażenia".}, и въ противность Лессингу пахонаходитъ, что изъ всѣхъ современныхъ трагедіи ни одна не возбуждаетъ такого изумлепія (przerażenia) въ соединеніи съ чувствомъ состраданія, какъ "Магометъ" Вольтера въ той сценѣ, гдѣ Сеидъ убиваетъ отца {Ibid. стр. 384.}. Самый страхъ только въ связи съ слѣдующимъ за нимъ ужасомъ Бродзинскій считаетъ вторымъ элементомъ трагедіи {Ibid. стр. 386.} и т. д.