Наслажденіе, получаемое нами отъ трагическаго зрѣлища, Бродзинскій объясняетъ вслѣдъ за Мармоптелемъ нравственными причинами: намъ доставляетъ внутреннее удовольствіе сознаніе, что мы такъ справедливы, сострадательны, и что наша собственная спокойная судьба такъ далека отъ несчастій, происходящихъ на сценѣ {Ibid. 379. Бродзинскій приводитъ по этому поводу слова Лукреція изъ его поэмы "De rerum natura":
"Non quia vexari quemquam est jucunda voluptas,
Sed quibus ipse malis careas, quia cernere suave est".
Данцель такъ резюмируетъ взгляды Лессинга: "Эстетическое наслажденіе и всякое искусство основано на способности совершенно изолировать для себя полное впечатлѣніе, производимое предметомъ, или не обращать вниманія на его дѣйствительность". Объ этомъ чит. С. Смирнова, "Гамбургская драматургія", Воронежъ 1882, вып. I, стр. 42.}.
Весьма многіе теоретическіе вопросы у Бродзинскаго пройдены молчаніемъ; такъ напр. совершенно обойденъ знаменитый споръ о томъ, какъ понимать "κάϑαρσίς" Аристотеля,-- "очищеніе страстей" {Чит. Lessing's "Hamb. Dramat."... st. LXXVII.}; равнымъ образомъ нѣтъ опредѣленнаго отвѣта и по поводу теоріи Лессинга о нравственномъ дѣйствіи трагедіи {Ibid.; чит. прим. 3 на стр. 434.}, по поводу пресловутыхъ трехъ единствъ Бродзинскій считаетъ вопросъ совершенно исчерпаннымъ, но признаетъ необходимымъ говорить и объ этомъ въ виду того, что "фальшивое пониманіе предписаній Аристотеля и до сихъ поръ еще имѣетъ силу у насъ" {Pisma, t. V, стр. 407.}. Свой очеркъ Бродзинскій оканчиваетъ замѣчаніями о французской драмѣ {Онъ приводитъ по поводу ея отзывъ французскаго критики De Barantc и прибавляетъ къ его словамъ слѣдующія строки: "Zdaniem nie tak moim jak większej liczby krytyków Francuzi mają wiele za sobą w malowaniu namiętności, Anglicy i Niemcy w charakterach. Przy tragedyi francuzskiéj czujemy litość i przerażenie, przy greckiej, niemeckiej, angelskićj sympatyzujemy z osobami, dzielimy z niemi ich stan; występują oni przed nami więcej indywydualnie; w francuzskich poznajemy w ogólności ludzi, w tych poznajemy szczególny osoby, na zawsze zostający w pamięci naszej...." и т. д. Ibid. 417.}, о Шекспирѣ, по поводу котораго онъ ссылается на Шлегеля и даже приводитъ (безъ ссылки, впрочемъ) одинъ его отзывъ {"Jest to książką podręczna królów i książąt.... Ten ciąg dramatów jest dla teraźniejszej historyi tem, czem są roczniki Tacyta dla Kzymian". Ibid. 417, 421 Г. Белциковскій убѣдился, что этотъ отзывъ дословно выписанъ изъ статьи Шлегеля о драмѣ ("Ze studyów....").}, и о нѣмецкихъ трагедіяхъ Вернера. Всѣ соображенія Бродзинскаго и его пониманіе трагическаго коренятся, какъ мы могли убѣдиться, въ глубокомысленныхъ и тонкихъ разсужденіяхъ Лессинга, этого великаго "преобразователя нѣмецкой литературы", какъ сказалъ о немъ Куно Фишеръ {"G. E. Lessing, ais Reformator der deutschen Litteratur" von d-r Kuno Ficher (Русск. пер. Н. П. Разсадина, М. 1882). Не смотря на то, что Лессингъ имѣлъ огромное вліяніе и на русскую литературу, у насъ кромѣ перевода книжки Куно Фишера нѣтъ ни одной монографіи, посвященной его литературной дѣятельности. Юношеская работа покойнаго Н. Г. Чернышевскаго: "Лессингъ, его время, его жизнь и дѣятельность" -- свидѣтельствуя объ отзывчивости автора и его рѣдкой чуткости къ литературнымъ потребностямъ нашей жизни,-- не можетъ идти въ счетъ. Засимъ, кромѣ упоминаемой нами книжки С. Смирнова: "Гамб. драматургія" и двухъ-трёхъ переводныхъ статей ("Заслуги Лессинга для нѣмецкой драмы" въ "Филол. Зап. 1860 г. в. IV "Дидро и Лессингъ" въ "Отеч. Зап." 1868 г., Лессингъ В. Т-на въ Сѣвери. цвѣткѣ 1857 г., также статьи въ "Русск. Вѣсти." за 1867, и очеркъ В. Шерера въ "Русской Мысли" 1890, II), въ русской литературѣ мы не имѣемъ ничего больше о Лессингѣ. Полгый переводъ его сочиненіи сдѣланъ П. Н. Полевымъ и появился только въ 1882 году. Кромѣ того есть переводъ П. Вейнберга 3-хъ драматическихъ произведеній Лессинга; "Лаокоопъ" переведенъ и прекрасно объясненъ Эдельсономъ (чит. отзывъ проф. Кирпичникова въ XXIII вып. "Ист. всеобщ. лит." Корша); "Гамбургская драматургія" переведена И. П. Разсадинымъ, подробныя примѣчанія котораго, сколько мы могли прослѣдить, заимствованы безъ указанія источника преимущественно изъ упомянутаго уже нами изданія "Гамб. драмат." съ комментар. Ф. Шрётера и Д. Тиля (Halle 1877).}, и потому тѣмъ болѣе страннымъ кажется намъ тотъ фактъ, что Бродзинскій какъ бы обходитъ его, всюду стараясь прибѣгнуть къ авторитету и отзывамъ французской критики.
Возвращаясь къ курсу эстетики, оставленному нами по случаю разбора нѣкоторыхъ общихъ литературно-художественныхъ понятій Бродзинскаго, отмѣтимъ прежде всего то дѣленіе искусствъ, котораго онъ держится. Согласно "общепринятому дѣленію" Бродзинскій разбиваетъ всѣ искусства на три группы: a) постигаемыя зрѣніемъ, b) постигаемыя слухомъ, и c) то искусство, которое "говоритъ прямо душѣ, а не нашимъ чувствамъ", но пользуется и зрѣніемъ (?), и слухомъ (это поэзія) {Pisma, t. VI: "Sztuki piękne", стр. 76.}. Въ силу такого дѣленія Бродзинскій и располагаетъ всѣ искусства въ слѣдующемъ порядкѣ: a) поэзія въ обширномъ значеніи этого слова; b) музыка; c) живопись; d) скульптура; е) архитектура; f) танцы: и g) театральное искусство {Ibid. 78.}.
Изъ словъ самого Бродзинскаго видно, что онъ не собирался излагать подробно каждое искусство въ отдѣльности. Главной своей задачей онъ поставилъ изученіе поэзіи, какъ самаго распространеннаго и богатаго изъ всѣхъ искусствъ, и изъ изученія котораго вытекаютъ правила, служащіе къ руководству и во всѣхъ другихъ искусствахъ. "Насколько позволятъ мнѣ обстоятельства, говоритъ онъ, я буду упоминать о другихъ искуствахъ, въ чемъ имѣютъ они соприкосновеніе съ поэзіей, и это, думаю, послужитъ скорѣе и больше къ знакомству и увеличенію интереса къ изящнымъ искусствамъ, чѣмъ къ практическому ознакомленію съ техническими правилами каждаго изъ нихъ" {Ibid. 78.}. Равнымъ образомъ Бродзинскій отказывается говорить и объ общихъ философскихъ вопросахъ эстетики, напр. о сущности прекраснаго. "Нѣмцы, которые любятъ доводить всѣ науки до обобщеній, запутались въ трудныхъ теоріяхъ, вслѣдствіе стремленія подвести всѣ изящныя искусства подъ общія правила. Это выше силъ пишущаго и разумѣнія читателя. Метафизики стремились подтянуть всѣ искусства къ одному общему принципу, но взнеслись такъ высоко, что оттуда нельзя ни увидѣть, ни распознать смыслъ и содержаніе этого принципа" {Ibid. 79.}. Отказываясь такимъ образомъ и отъ общихъ вопросовъ, Бродзинскій переходитъ къ выясненію по его мнѣнію правилъ, общеобязательныхъ для созданія каждаго художественнаго произведенія.
Такъ, онъ говоритъ между прочимъ объ интересѣ и занимательности въ художественныхъ произведеніяхъ и замѣчаетъ по этому поводу, что только такое произведеніе искусства будетъ интересно, которое говоритъ и уму, и чувству, и фантазіи. Въ этомъ отношеніи въ произведеніяхъ должно быть разнообразіе, а если его нѣтъ, мы начинаемъ скучать. Не безъ основанія сознается онъ, что многіе почитатели Оссіана не могутъ дочитать его до конца подрядъ, не смотря на многія красоты его поэмы, такъ какъ ей недостаетъ разнообразія.
"Природа, говоритъ Бродзинскій, создала насъ не только слезливыми меланхоликами, но живыми, энергичными, склонными къ дѣятельности людьми" {Ibid. 81.}.
Пользуясь случаемъ, Бродзинскій излагаетъ планъ поэмы: всѣ части ея должны быть одинаково интересны, событія должны быть величественны, возбуждать интересъ, удивленіе, тревогу и т. д.; картины природы должны быть занимательны, страсти и характеръ героевъ разнообразны. Поэма не должна быть очень велика, потому-что судить о произведеніи мы можемъ только въ томъ случаѣ, если оно невелико и сохраняется въ памяти все цѣликомъ; къ тому же поэтъ все время обращается къ нашей фантазіи и чувству, а онѣ не могутъ быть долгое время въ напряженіи. Существеннѣйшимъ условіемъ художественности, условіемъ, опредѣляемымъ нашимъ разумомъ, Бродзинскій признаетъ единство концепціи. Всѣ части поэтическаго произведенія должны находиться въ нераздѣльной связи; какъ сюжетъ, такъ и цѣль поэтическаго произведенія должны быть одни: никакая человѣческая дѣятельность не обходится безъ участія разума; тѣмъ болѣе необходимъ онъ въ искусствѣ. "Искусство не повторяетъ природу, а совершенствуетъ ее, и изъ даннаго предмета единство и цѣльность создаютъ художественное произведеніе" {Чит. Ibid. 80--85.}. Говоря объ изобрѣтеніи, Бродзинскій цитируетъ Цицерона: "изобрѣтете есть представленіе вещей истинныхъ или правдоподобныхъ и возбуждающихъ интересъ..." ит. д., и опровергаетъ ложное, какъ онъ думаетъ, мнѣніе, кто вдохновеніе и фантазія исключительно водятъ перомъ поэта. "Вдохновенія, говоритъ онъ, не будетъ тамъ, гдѣ не было предварительно глубокаго изученія и наблюденія. Писатель, который, начиная писать, не вѣдаетъ, чѣмъ кончитъ, не съумѣетъ написать ничего достойнаго, точно такъ же, какъ ораторъ не найдетъ убѣдительныхъ доводовъ, если заранѣе не выяснитъ себѣ главной мысли" {Ibid. стр. 85--86.}.