На плечахъ Пьера нѣтъ тяжелаго груза усталости многихъ поколѣній предковъ, и онъ идетъ бодрѣе и радостнѣе, чѣмъ Андрей, на встрѣчу новымъ запросамъ жизни и новымъ исканіямъ правды. Это натура дѣятельная экспансивная, воспріимчивая къ новымъ вѣяніямъ. Онъ быстро проходитъ всѣ идейныя увлеченія вѣка, патріотическія настроенія смѣняются масонствомъ; это послѣднее мистицизмомъ, филантропіей либерализмомъ, идеями декабристовъ. Пьеръ -- здоровая натура, съ сильными нравственными запросами, съ большимъ чувствомъ демократизма. У него есть влеченіе къ народу, какая то безсознательная къ нему тяга. Онъ уже не такъ презираетъ чиновниковъ, {Замѣчательно, что въ романѣ Толстого это презрѣніе прямопропорціонально родовитости. Всего сильнѣе оно у старика Болконскаго, гораздо слабѣе у Ростовыхъ, совсѣмъ отсутствуетъ у Безухова.} какъ родовитые бары, онъ проще, добродушнѣе, доступнѣе.
Вполнѣ сознательно Толстой сближаетъ Пьера съ представителемъ народа, солдатикомъ Каратаевымъ, въ которомъ, по мнѣнію Толстого, воплощена вся народная мудрость. Каратаевъ -- олицетвореніе духа простоты и нравственное сочетаніе жизнерадостности и покорнаго провидѣнію, пессимизма и смиренія.
Въ лицѣ Каратаева Толстой вступаетъ на путь идеализаціи народа и, слѣдовательно, народничества. Но народничество Толстого весьма своеобразное. Это, по мѣткому замѣчанію проф. Овсяннико-Куликовскаго,-- барская разновидность народничества, при которой старыя соціальныя отношенія всего менѣе поколеблены: между бариномъ и мужикомъ, по прежнему, не стоитъ никакое третье лицо, идиллія не нарушена... "Мужичокъ" взятъ самый благонравный и крайне удобный для барскаго спокойствія. Толстой не видѣлъ трагедій въ отношеніяхъ господъ и рабовъ. Въ его произведеніяхъ нигдѣ нѣтъ картины ужасовъ крѣпостного права. На вопросы, почему онъ ихъ игнорировалъ, Толстой отвѣчалъ: "потому что я ихъ не видалъ, а чего не видалъ, того я изображать и не могу". Отвѣтъ правдивый и искренній. И дѣйствительно, Толстой не видалъ ужасовъ крѣпостного права въ своей средѣ. Въ дѣтствѣ онъ никогда не видѣлъ и не слышалъ про сѣченіе дворовыхъ крестьянъ. Но рядомъ съ этими законными основаніями отказа изображать то, что не видѣлъ, у Толстого были и другія инстинктивныя побужденія. Идиллія барско-крестьянскихъ отношеній была не чужда его психологіи. И это не случайность, что изъ массы крестьянскихъ типовъ Толстой обратилъ вниманіе на Каратаева,-- скромнаго мужичка, настоящую божью коровку, тихаго и смиреннаго, покорнаго судьбѣ, неспособнаго воды замутить. Съ такимъ мужичкомъ пріятно и спокойно имѣть дѣло: ни совѣсти вашей онъ не взволнуетъ, ни амбаровъ не подожжетъ, ни бунта, ни аграрныхъ безпорядковъ не устроитъ. Недаромъ и славянофилы въ своемъ барскомъ народничествѣ охотно проповѣдовали смиреніе, будто-бы составлявшее самую истинно русскую и христіаннѣйшую особенность русскаго народа.
Согласно представленіямъ Толстого, Каратаевъ -- фаталистъ. "Рокъ головы ищетъ"-- говоритъ онъ: отъ судьбы не уйдешь; отъ сумы и тюрьмы не зарекайся." Каратаевъ такъ и сыплетъ народными пословицами, которыя освобождаютъ его отъ необходимости думать. За Каратаева думаетъ весь народъ и Каратаеву остается только сливаться въ своихъ настроеніяхъ и переживаніяхъ съ народомъ. Жизнь для него имѣла смыслъ только въ сліяніи съ цѣлымъ, которое онъ непрерывно чувствовалъ, и отъ котораго онъ получалъ свою радостную покорность судьбѣ. Каратаевъ былъ всегда радостенъ, веселъ, смиренъ, покоренъ провидѣнію, безъ воли котораго съ человѣческой головы не упадетъ ни одинъ волосокъ. Рокъ головы ищетъ! И это признаніе высшаго суда, эта покорность факту, эта пассивность и бездѣятельность восхищали Толстого, видѣвшаго здѣсь высшее разумѣніе смысла жизни.
Сліяніе съ ц ѣ лымъ, радостное переживаніе за одно съ этимъ ц ѣ лымъ всей его жизни и безропотное воспріятіе зла -- вотъ настроенія Толстого, цѣликомъ предвосхищающія его будущія этическія и соціальныя теоріи "Исповѣди", "новаго толкованія евангелія"; они уже опредѣляются съ "Войнѣ и мирѣ" страницами, посвященными Каратаеву и всей философской конструкціей романа. Бездѣятельность, пассивное подчиненіе высшей волѣ Толстой считаетъ истинной мудростью. Поэтому выжившій изъ ума дряхлый Кутузовъ кажется Толстому воплощеніемъ мудрости, а сильный и энергическій Наполеонъ, въ своихъ усиліяхъ повернуть событія по своему желанію, кажется Толстому жалкимъ актеромъ, кривлякой и пустымъ, ничтожнымъ человѣкомъ.
Это влеченіе къ пассивности, бездѣятельности подмѣтилъ въ свое время нашъ критикъ консервативнаго лагеря Головинъ, который видѣлъ въ отсутствіи стойкости и иниціативы недостатокъ индивидуальной выдержки въ русскомъ народѣ. Личность была подавлена и угнетена, табунное начало было сильнѣе. У Толстого къ этой первой причинѣ симпатій къ пассивности нужно прибавить и вторую, лично свойственную Толстому: это тотъ грустный взглядъ на жизнь, который объяснялся усталостью и пресыщенностью жизнью цѣлаго ряда аристократическихъ предковъ нашего писателя.
Надо, однако, замѣтить, что философскій фатализмъ Толстого не находится въ полномъ согласіи съ художественными наблюденіями писателя. Какъ это часто бываетъ, у Толстого, художественные образы у Толстого живутъ своей самостоятельной жизнью, независимо отъ тенденцій и намѣреній автора. Это замѣтилъ еще Писаревъ, въ свое время, и въ этомъ громадная художественная заслуга Толстого. Когда мы читаемъ "Войну и миръ" мы можемъ не замѣчать тенденцій автора, и образы будутъ говорить намъ сами за себя. Картины массовой жизни, нарисованныя намъ Толстымъ, говорятъ намъ не о фатализмѣ и покорности судьбѣ, а о томъ, что личность играетъ ничтожную роль въ массовыхъ движеніяхъ и что она не можетъ измѣнить или направить событія, вопреки воли этихъ массъ и ихъ естественному движенію по опредѣленному руслу. Въ этомъ смыслѣ Л. Н. Толстой, отчасти, далъ своимъ романомъ полезный матеріалъ и для того направленія, которое Толстой отрицаетъ всей своей психикой -- а именно марксизму.
Что касается "народничества" Толстого, по скольку оно выразилось въ Каратаевѣ, то здѣсь умѣстно сказать уже за одно, что народническія воззрѣнія Толстого не вылились въ опредѣленное міровоззрѣніе и пережили немало измѣненій. Аналитическій умъ Толстого лишенъ всякой способности синтеза и потому противорѣчія у него мирно уживаются другъ съ другомъ. Такъ въ "Казакахъ" Толстой съ симпатіей выводитъ въ противуположность Каратаеву яраго индивидуалиста Ерошку, который утверждаетъ, что все Богъ сдѣлалъ для человѣка. Ни въ чемъ нѣтъ грѣха. И Пьеръ Безухій отчасти близокъ и къ Ерошкѣ, когда утверждаетъ, что жизнь есть все, жизнь есть Богъ.
Ивановъ-Разумникъ въ своей книгѣ пытается опредѣлить народничество Толстого, какъ нѣчто среднее между почвенничествомъ Достоевскаго и критическимъ народничествомъ. Еще въ 1862 году Толстой въ статьѣ "прогрессъ и опредѣленіе образованія" предвосхитилъ основныя положенія критическаго народничества, подробно развитыя въ слѣдующемъ десятилѣтіи H. К. Михайловскимъ. Онъ первый послѣ Герцена и Чернышевскаго развилъ идею противуположности интересовъ націи и народа (народа т. е. трудящихся классовъ). Но вмѣстѣ съ Достоевскимъ Толстой признавалъ особый путь развитія для Россіи (id. народники съ B. В. во главѣ) и смѣшивалъ интересы народа съ его мнѣніями, считая нужнымъ держаться этихъ послѣднихъ. Какъ въ отношеніи народа, такъ и въ отношеніи идеи личности, Толстой пережилъ рядъ противорѣчій отъ яркаго индивидуализма до табуннаго начала, и оба эти настроенія совмѣстилъ и въ своей поздней проповѣднической дѣятельности.