Разбирать болѣе детально романъ "Война и миръ" у насъ нѣтъ никакой возможности. Это уже не разъ сдѣлано другими и не входитъ въ нашу задачу. Отмѣтимъ только глубокую художественность романа во всѣхъ тѣхъ его частяхъ, гдѣ передаются интимныя переживанія и настроенія стариковъ и молодыхъ, на удивительныя картины барской жизни въ семьѣ Ростовыхъ и у Болконскихъ, и свѣтской жизни Петербургскихъ салоновъ, на полныя глубокой наблюдательности картины военнаго быта и жизни офицеровъ арміи и гвардіи. Впервые въ русской литературѣ затронутъ и поставленъ на вѣрную почву вопросъ о нелѣпыхъ предразсудкахъ такъ называемой чести воинской части {Объ этомъ прекрасныя страницы въ книгѣ Драгомірова о "Войнѣ и мирѣ".}. Полна глубокаго пониманія психологіи толпы исторія Верещагина. Тонкой вдумчивостью проникнута характеристика генералъ-губернатора графа Ростопчина. Въ сценѣ съ Верещагинымъ уже явно выдвинута Толстымъ отрицательная точка зрѣнія къ государству и такъ называемому "порядку", во имя котораго приносятся жертвы. Картина получается въ высшей степени назидательная: графъ Ростопчинъ явно напуталъ; своими глупыми листками и воззваніями онъ успокоилъ москвичей и помѣшалъ ему во время убраться,-- теперь, когда глупость его распоряженій стала очевидной для всѣхъ,-- онъ не знаетъ, какъ выпутаться и придумываетъ отвратительный выходъ. Онъ зоветъ Верещагина, котораго Сенатъ уже осудилъ за распространеніе прокламацій къ четыремъ годамъ каторжныхъ работъ; но графу Ростопчину нужна искупительная жертва за собственную глупость. Онъ выдаетъ Верещагина толпѣ, онъ разжигаетъ ея страсти, увѣряя, что Верещагинъ виновникъзанятія французами Москвы и, устроивъ легенькій погромъ, жертвой котораго гибнетъ по его самовольному суду Верещагинъ, уѣзжаетъ успокоенный и удовлетворенный, въ коляскѣ, увѣряя себя, что все это было необходимо въ интересахъ "порядка"!
Очень цѣнны и тѣ страницы, гдѣ Толстой, вопреки установившемуся въ свое время взгляду, изображаетъ отношенія крестьянъ къ дворянамъ и французамъ далеко не съ общепринятой патріотической точки зрѣнія. Но ужасовъ крѣпостного права Толстой все-же не изображаетъ намъ въ своемъ романѣ: ихъ онъ не видалъ и не хочетъ знать...
Второй романъ "Анна Каренина" рисуетъ намъ тотъ-же великосвѣтскій міръ, но послѣ "катастрофы", то есть послѣ освобожденія крестьянъ. Передъ нами картина жизни великосвѣтскаго общества въ условіяхъ крушенія стараго соціальнаго строя. Новыя отношенія, легализованныя и юридически оформленныя "великими реформами", требовали приспособленія къ себѣ людей стараго уклада, или неизбѣжно вели ихъ къ гибели. Эту потребность приспособленія къ новымъ условіямъ жизни чувствуютъ всѣ; чувствуетъ и Л. Н. Толстой, но не знаетъ, какъ это сдѣлать. Старое исчезло въ своихъ юридическихъ, правахъ, но остается властнымъ въ своей психологіи. Для Толстого новые соціальные слои не существуютъ. Они ему прямо антипатичны. Онъ не хочетъ знать ни интеллигенціи изъ разночинцевъ, ни торгово-промышленнаго класса, ни новыхъ свободныхъ профессій, ни земства, ни фабрикъ, ни промышленности. Если появляется въ его романѣ представитель интеллигентной профессіи, то непремѣнно подмаранный, напр. адвокатъ -- по бракоразводнымъ дѣламъ, если купецъ, то кулакъ, скупающій за дешево дворянскія помѣстья. Новые люди толькослучайные типы. Центральное мѣсто занимаютъ, по прежнему, люди бѣлой кости, -- бары, и рядомъ съ ними -- мужики. Среди баръ -- самый симпатичный Толстому и близкій ему по крови и духу -- Константинъ Левинъ, за которымъ стоитъ вре время самъ авторъ.
Романъ "Анна Каренина" носитъ на себѣ печать какой то общей грусти, надломленности и неудовлетворенности. Въ семьяхъ царитъ разладъ, въ настроеніяхъ -- смутное сознаніе нескладности жизни. Вронскій во многомъ пошелъ дальше Андрея Болконскаго; онъ уже тяготится условностью и безсодержательностью свѣтскаго общества, онъ желалъ бы лучшей и болѣе разумной жизни. Онъ готовъ уйти изъ "свѣта", нарушить условность свѣтской морали и жить въ незаконномъ бракѣ съ любимой женщиной, но куда уйти,-- онъ этого себѣ не представляетъ. Прилѣпиться душой къ новымъ классамъ онъ не можетъ: всѣми силами своей души, всей своей барской психологіей чуждъ онъ новымъ людямъ и новымъ интересамъ. И потому онъ пытается устроить счастье съ любимой женщиной въ атмосферѣ полной оторванности отъ общества. Но, разорвавъ всѣ соціальныя связи съ обществомъ онъ, какъ и Анна Каренина, не могутъ утвердить своей жизни на одномъ основаніи -- личнаго чувства, и вотъ Анна Каренина лежитъ распластаннымъ трупомъ подъ колесами желѣзнодорожнаго поѣзда, а Вронскій уѣзжаетъ въ Сербію, не вѣря въ добровольческое движеніе.
Герой Толстого Левинъ. Онъ уже чуждъ барскаго презрѣнія къ мужикамъ, онъ ихъ и уважаетъ, и даже любитъ, но онъ не хочетъ, знать ни о какихъ новыхъ элементахъ общества и все еще не утерялъ надежды на устройство идиллическихъ отношеній съ крестьянами. Онъ глубоко презираетъ городъ, купцовъ; ему кажется возмутительнымъ то обстоятельство, что Стива Облонскій подаетъ руку купцу, покупающему землю и считаетъ этого купца не выше своего лакея, которому "не подаютъ руки".
Съ большой наивностью человѣка, который привыкъ жить настроеніями и психическими привычками бол ѣ е, чѣмъ думать, онъ искренне убѣжденъ, что онъ по праву получилъ наслѣдственныя земли даромъ, по праву получаетъ въ сто разъ большій доходъ, чѣмъ мужикъ, а вотъ купепъ, скупающій дешево земли, поступаетъ и гнусно, и безнравственно. У Левина большая жажда правды, но его практическая мораль нѣчто чрезвычайно плоское, мѣщанское. Какъ наивно разсказываетъ намъ Толстой, что Левинъ, руководясь инстинктомъ правды, всегда зналъ, что хорошо и что дурно. И вотъ какъ онъ представлялъ себѣ это хорошее и дурное: Левинъ "зналъ; что нанимать рабочихъ надо было какъ можно дешевле; но брать въ кабалу ихъ, давая впередъ деньги, дешевле, чѣмъ они стоятъ, не надо было, хотя это и было очень выгодно. Продавать въ безкормицу мужикамъ солому, можно было, хотя и жалко было ихъ; но постоялый дворъ и питейный, хотя они и доставляли доходъ, надо было уничтожить... Петру, платившему ростовщику 10 процентовъ въ мѣсяцъ, нужно было дать взаймы, что-бы выкупить его; но нельзя было спустить и отсрочить оброкъ мужикамъ неплательщикамъ".
Такова нехитрая и поистинѣ чисто помѣщичья "правда" Левина. стоило-ли огородъ городить и копья ломать, что-бы прійти къ морали обычнаго помѣщика, не открытаго грабителя и кулака, а человѣка признающаго извѣстное джентельменство въ отношеніи къ придавленному нуждой крестьянству. Не устраивать питейный домъ, не прижимать въ расчетахъ голодомъ, не платить дешевле стоимости денегъ -- вотъ какія скромныя глубины содержитъ "правда" Левина и отчасти тогдашняго Толстого. И если-бы за спиною Левина не стояла совѣсть великаго писателя, мы бы, несомнѣнно, признали въ Левинѣ обыкновеннаго помѣщика -- аграрія съ нѣкоторой примѣсью идеализма и романтизма въ отношеніи къ крестьянамъ. И, конечно, этотъ романтическій идеализмъ не долго бы выдержалъ жестокія прикосновенія суровой дѣйствительности. Рознь между мужикомъ и бариномъ все-бы росла, противорѣчія между интересами того и другого все увеличивались бы и съ желѣзной необходимостью толкали бы барина -- романтика на путь истинно дворянской политики по извѣстной программѣ -- земскихъ начальниковъ, дворянскаго банка, а впереди, можетъ быть, и сотни казаковъ. Но совѣсть великаго художника не пустила Левина въ эту сторону, она смутила его покой картиной жизненныхъ противорѣчій, мыслью о неизбѣжной смерти и безсмысленности жизни, ушедшей на созиданіе себѣ одному семейнаго и матерьяльнаго благополучія. Вопросъ о смыслѣ и цѣляхъ жизни мучительно зазвенѣлъ въ совѣсти и Левина, толкалъ его на тяжелыя нравственныя страданія и муки, чуть не привелъ къ самоубійству и, наконецъ, направилъ его сначала въ лоно церковно -- народныхъ традицій, откуда уже намѣчался выходъ въ сторону евангелическаго христіанства.
Еще H. К. Михайловскій въ своей замѣчательной статьѣ о Толстомъ ("Десница и Шуйца Л. Н. Толстого") обратилъ вниманіе на тѣ страницы романа "Анна Каренина", которыя свидѣтельствовали не только о драмѣ жизни въ душѣ К. Левина, но еще въ большей степени говорили о драмѣ души великаго писателя. Эта драма могла привести обыкновеннаго человѣка къ самоубійству, но у недюжиннаго человѣка она могла разрѣшиться иначе, путемъ иныхъ болѣе жизненныхъ выходовъ. Толстой былъ достаточно сильнымъ человѣкомъ, чтобы покончить жизнь самоубійствомъ. Его спасла крестьянская масса, любовь къ которой зародилась у Толстого еще въ молодости. Онъ сталъ внимательнѣе всматриваться въ ихъ жизнь, и жизнь богатаго круга людей ему "не только опротивѣла, но и потеряла всякій смыслъ".
Несомнѣнно на Толстого повліяли и народническія движенія 70-хъ годовъ эпохи хожденія въ народъ. На русское общество не могли не произвести сильнаго впечатлѣнія и нѣкоторые политическіе процессы этого времени. Таковы напр. процессъ Долгушинцевъ въ 1875 году и въ особенности процессъ московскихъ "пятидесяти", среди которыхъ обращали на себя вниманіе Бардина, Любатовичъ и сестры Субботины. Это были дѣвушки, вышедшія изъ свѣтскаго общества. Несмотря на то, что родители ихъ были очень богатые люди, онѣ вели жизнь простыхъ рабочихъ дѣвушекъ, жили въ фабричныхъ казармахъ, работали по 14--16 часовъ въ день и переносили всѣ тягости труда только ради того, чтобы имѣть возможность жить среди рабочихъ и учить ихъ. Наконецъ въ 1878 году огромное впечатлѣніе произвелъ процессъ 193 и Вѣры Засуличъ. Всѣ эти народническія движенія не могли не найти отклика въ чуткой душѣ большого художника. Новыя настроенія отразились у Толстого въ рядѣ публицистическихъ статей и во всѣхъ новыхъ его художественныхъ произведеніяхъ.