Существуетъ предразсудокъ, который заслуживаетъ быть опровергнутымъ -- это объ упадкѣ творческой дѣятельности Толстого въ періодъ увлеченія его религіозно-философскими настроеніями. Обыкновенно принято считать, что Толстой "Войны и мира" и "Анны Карениной", какъ художникъ, выше Толстого болѣе позднихъ произведеній; но это совершенно не вѣрно. Толстой, какъ художникъ, не утратилъ своихъ дивныхъ творческихъ силъ до глубокой старости. Правда есть разница въ произведеніяхъ болѣе раннихъ и болѣе позднихъ, но эта разница вовсе не во вредъ новому. Толстой сталъ еще строже относиться къ своему творчеству. Языкъ его сталъ проще, строже, разсказъ суровѣе и напряженнѣе. Толстой сталъ ярче и опредѣленнѣе, чѣмъ прежде, высказывать свои новые взгляды, удѣляя иногда имъ часть содержанія новыхъ разсказовъ, какъ сдѣлалъ онъ это и въ "Войнѣ и мирѣ", помѣстивъ цѣлый философскій трактатъ въ концѣ романа на тему о роли личности въ массовыхъ движеніяхъ. Но его теоретическіе взгляды никогда не вліяли на художественные образы. Его произведенія не стали болѣе тенденціозными.
Въ этомъ отношеніи Толстой рѣдкій примѣръ художественной честности и независимости. Образы, создаваемые имъ, живутъ своей особенной, вполнѣ самостоятельной жизнью и часто не подчиняются его выводамъ. Это въ высшей степени цѣнное свойство. Чувство правды и художественнаго такта ни на минуту не измѣняютъ Толстому. И потому, какъ художникъ, онъ всегда одинаково честенъ и вѣренъ себѣ. Такъ напр., еще въ старомъ разсказѣ "Люцернъ", написанномъ съ явной цѣлью разгромить цивилизацію богатыхъ, Толстой разсказываетъ, какъ онъ, возмущенный черствостью англичанъ, не пожелавшихъ ничего дать уличному пѣвцу, пригласилъ этого-пѣвца на зло надутымъ туристамъ за свой столикъ въ роскошномъ ресторанѣ и угощалъ виномъ. Толстому, конечно, хотѣлось показать, насколько мы выше черствыхъ представителей запада, но сила художественной правдивости такъ сильна въ Толстомъ, что, въ концѣ концовъ, разсказъ его приводитъ къ самымъ неожиданнымъ выводамъ. Оказывается, что пѣвецъ чувствовалъ себя очень неловко въ важномъ ресторанѣ за столомъ богатаго путешественника, что по всему видно было, какъ его стѣсняетъ неожиданное "благородство" русскаго господина, что, видимо, онъ съ большой охотой предпочелъ бы скромный кабачокъ и менѣе дорогое вино. Въ концѣ концовъ вы видите, что въ благородствѣ барина заключалась не малая доля рисовки и совсѣмъ мало было заботы о человѣческой личности. Чувство художественной правды у Толстого всегда побѣждаетъ тенденцію. Тоже мы видимъ и въ одномъ изъ произведеній Толстого девятидесятыхъ годовъ "Хозяинъ и работникъ"; здѣсь затрагивается очень важный вопросъ объ отношеніи работодателей къ рабочимъ. Какъ извѣстно, Толстой отрицаетъ классовую борьбу, не хочетъ и слышать о ней, и повѣсть написана съ явной цѣлью показать силу любви, торжествующей надъ силой классовой ненависти. Но Толстой чуткій и правдивый художникъ. Онъ не можетъ допустить лжи и даже преувеличеній. Онъ чувствуетъ, что картина нѣжной любви и самопожертвованія въ отношеніяхъ хозяина къ работнику покажется очень странной и неестественной въ обычныхъ условіяхъ городской и сельской жизни, и вотъ, съ геніальной находчивостью, онъ переноситъ событіе своего разсказа изъ условій опредѣленнаго времени и пространства въ обстановку исключительную.
Передъ нами безлюдная мѣстность, занесенная снѣгомъ. Нѣтъ здѣсь ни города, ни деревни, ни городовыхъ, ни старостъ, ни фабрикъ, ни экономій, -- ни одного изъ признаковъ современнаго государства. И вотъ въ этой необычной обстановкѣ совершается великій, актъ любви: хозяинъ покрываетъ своимъ тѣломъ замерзающаго работника и спасаетъ его жизнь цѣной своей собственной. Остается глубоко-сильное и, съ тѣмъ, вполнѣ правдоподобное впечатлѣніе.
Только въ одномъ своемъ произведеніи Толстой впадаетъ въ шаржъ и погрѣшаетъ противъ истины. Въ забавной и умной комедіи "Плоды просвѣщенія", изображающей простоту и ничтожество высшаго общества, осмѣяна наука -- въ лицѣ профессора, увлеченнаго спиритизмомъ. Рѣчь профессора представляетъ собою странное сочетаніе чрезвычайно вѣрныхъ и вполнѣ научныхъ догадокъ о природѣ силъ и энергіи, объ атомахъ и въ эти строго научныя соображенія искуссно вплетены чисто шарлатанскія утвержденія спиритовъ.
Впрочемъ, уклоненіе отъ истины оправдывается здѣсь легкимъ жанромъ творчества. При томъ ученый профессоръ легко могъ оказаться профаномъ въ жизни, а весь комизмъ именно въ томъ столкновеніи ученыхъ и просвѣщенныхъ людей съ жизнью, при которомъ бойкая дѣвушка изъ деревни можетъ водить за носъ людей высшей "культуры".
На почвѣ строгаго художественнаго реализма стоитъ Толстой въ своей драмѣ "Власть тьмы". Пьеса дорога для насъ, между прочимъ, и потому, что чужда всякаго сантимёнтализма, обычнаго въ народнической литературѣ. Несмотря на любовь Толстого къ народу, онъ не идеализируетъ его, и остается на почвѣ суровой и не подкрашенной правды жизни. Ужасъ власти тьмы захватываетъ и потрясаетъ насъ, и только безхитростный Акимъ, со своимъ "душа надобна" -- спасаетъ въ насъ вѣру въ народъ. Л. Н. Толстому, рядомъ съ Успенскимъ, принадлежитъ великая заслуга изображенія русскаго крестьянства безъ всякаго подкрашиванія, такимъ, какимъ оно есть на самомъ дѣлѣ.
Сурово и безъ всякаго прикрашиванья изображаетъ Толстой и жизнь и смерть Ивана Ильича (Смерть Ивана Ильича). Безпощадный анализъ жизни не озаренной высшимъ пониманіемъ, чуждой высшихъ религіозныхъ и нравственныхъ задачъ, сдѣланъ съ такой суровой силой, съ такой неумолимой логикой и ясностью выводовъ, что впечатлѣніе отъ повѣсти остается на всю жизнь. Дѣлается до очевидности ясно, что такъ жить нельзя, и что современный человѣкъ со своими суетными заботами о комфортѣ, о внѣшнемъ благополучіи -- жалкій, ничтожный и несчастный человѣкъ.
Въ своей статьѣ "объ искусствѣ" Толстой старается выяснить общенародное значеніе искусства и требуетъ отъ него высоко христіанскаго содержанія. Если принять во вниманіе то обстоятельство, что христіанство Толстой разумѣетъ, какъ вложенное самой природой въ нашу душу влеченіе къ добру, то съ этой точки зрѣнія вся художественная дѣятельность Толстого можетъ быть названа вполнѣ христіанскою и глубоко всенародною. Но, не довольствуясь этимъ, Толстой задумалъ цѣлый рядъ мелкихъ (по размѣрамъ) произведеній, въ которыхъ старался выразить свое христіанское настроеніе ("Чѣмъ люди живы", "Много-ли человѣку земли нужно", "Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ", "Карма" и пр.), изъ этихъ маленькихъ разсказахъ онъ остается большимъ художникомъ.
Такимъ большимъ художникомъ является онъ и въ своемъ послѣднемъ романѣ "Воскресеніе". Юношеская энергія писателя поражаетъ насъ. Семидесятилѣтній авторъ пишетъ такъ, какъ если бы онъ самъ недавно переживалъ все то, что онъ разсказываетъ о своихъ герояхъ. Полна весенней свѣжести и поэзіи сцена увлеченія Катюши Нехлюдовымъ. Словно волна молодой здоровой чувственности хлынула изъ глубины сердца автора и все залила и захватила. Свѣтское общество изображено съ той-же неувядаемой яркостью красокъ, которыми написаны лучшія страницы "Войны и мира" и "Анны Карениной". Передъ нами громадное количество дѣйствующихъ лицъ и глубоко вѣрное пониманіе ихъ жизни и психологій.
Поражаетъ напримѣръ то безпристрастіе, съ которымъ Толстой изображаетъ террористовъ, хотя принципіально и является ихъ непримиримымъ врагомъ. Злой и мѣткой сатирой дышатъ страницы, посвященныя изображенію суда. Впрочемъ, судъ и судейскихъ Толстой всегда не могъ терпѣть. Это принципіальное отрицаніе суда поддерживалось и личными непріятностями, полученнымъ Толстымъ при столкновеніи его съ судейскимъ міромъ. Извѣстно его огорченіе и возмущеніе, когда судебный слѣдователь, изъ лишняго усердія, привлекъ Толстого къ слѣдствію по дѣлу о забоданіи мужика принадлежащей ему коровой. Тяжелыя впечатлѣнія вынесъ Толстой и отъ военнаго суда, въ которомъ онъ однажды выступалъ защитникомъ. Судъ и осужденіе отрицаетъ Толстой и съ точки зрѣнія своего пониманія евангелія. Потому то онъ и поставилъ въ центрѣ своего романа громадную, по своему существу, антитезу судящихъ и судимыхъ. Эта смѣлая антитеза не могла не произвести на всѣхъ огромное впечатлѣніе. Кто судьи? Кого судятъ!