Тихая поверхность яснополянскаго счастья заволновалась философскими тревогами. То, что такъ остро и больно терзаетъ обыкновеннаго человѣка въ Зб-лѣтнемъ возрастѣ, сломило могучаго писателя на 15--20 лѣтъ позже -- соотвѣтственно могучему росту его долговѣчнаго организма. Словно природа знала, что въ 80 лѣтъ Толстой будетъ также силенъ и бодръ, какъ рѣдко бываютъ бодры и шестидесятилѣтніе старцы.
Толстой заглянулъ въ свою душу, сошелъ въ глубь по ея кругамъ, усмотрѣлъ тамъ много грѣховъ и ужаснулся. Явилась не новая, но съ новой силой мутившая потребность очищенія и нравственнаго возрожденія. Горячка семейныхъ заботъ, творчества, хозяйственныхъ волненій прошла; наступало удовлетвореніе жизненными благами и удачами,-- впереди зіяла могила и съ непреодолимой силой толкала человѣка къ подведенію итоговъ жизни. Зачѣмъ жить? Какъ жить? Неужели для накопленія богатствъ, для славы, для обезпеченія семьи? Душа большого человѣка не мирилась съ такими тусклыми цѣлями жизни. Знакомство съ великими философами и художниками пессимистами -- съ Шопенгауэромъ, Соломономъ и другими пробуждало страстную потребность разгадать загадку жизни.
Сегодня будетъ куплено имѣніе въ Саратовской губерніи, а завтра въ Самарской. А дальше что? И какъ жить среди вопіющихъ противорѣчій и неправдъ жизни?
Подобно Данту, Толстой пробовалъ опереться на теологію. Но у него не было своей Беатрисы. Онъ хотѣлъ слиться съ народомъ, съ его наивными традиціями церковной догмы и церковныхъ обрядовъ. Но пятьсотъ лѣтъ отдѣляло новаго Данта отъ его предшественника. За это время выросла наука и цѣликомъ свергла иго церковныхъ традицій и предразсудковъ. Толстой слишкомъ современный человѣкъ, натура глубоко разсудочная, чуждая всякаго мистицизма, тщетно навязываемаго ему нѣкоторыми критиками.
Попытка Толстого смириться передъ традиціонными формами религіи вызывала протестъ всего его существа,-- его разума, его совѣсти, его художественной проницательности, доходящей до ясновидѣнія. Всплыла и должна была всплыть старая мысль, записанная въ дневникѣ отъ 5-го марта 1855 года о созданіи религіи Христа, очищенной отъ вѣры въ чудеса и всяческаго мистицизма. Навстрѣчу этой мысли шли и религіозныя исканія русскаго народа въ лицѣ его сектантовъ и настроенія, вызванныя картинами глубокаго разительнаго противорѣчія между оффиціальной, государственной церковностью и евангельскимъ ученіемъ {Ср. извѣстное письмо свящ. Григорія Петрова къ митрополиту Антонію.}. Открывалась настоятельная необходимость сличенія оффиціально признаннаго ученія съ его первоисточникомъ,-- евангеліемъ.
Эту работу сличенія Толстой долженъ былъ продѣлать самъ,-- цѣликомъ, всю, на своихъ могучихъ плечахъ. Громадныя физическія и духовныя силы давали ему вѣру въ себя. Мощная натура ставила Толстого непосредственно лицомъ къ лицу со всѣми задачами жизни. Его духовное "я" было такъ громадно, что требовало установленія прямыхъ отношеній къ жизни во всѣхъ ея проявленіяхъ -- къ семьѣ, обществу, государству, религіи. Толстой долженъ былъ установить свое отношеніе къ Богу, долженъ былъ создать свою религію, свое пониманіе евангелія. Если бы Толстой былъ человѣкомъ западно-европейской культуры, эта работа была для него облегчена. Тамъ, на западѣ, изученіе и критика евангелія начались давно и со временъ Лютера получили право гражданства и широкое распространеніе въ условіяхъ полной религіозной свободы и терпимости. На западѣ, во многихъ странахъ, сравнительное изученіе религій вошло, какъ предметъ преподаванія, въ курсъ средней школы. А ужъ о богословской университетской наукѣ и говорить нечего. Достаточно вспомнить Фейербаха, Ренана, Штрауса и сотни другихъ ученыхъ изслѣдователей и коментаторовъ христіанства. Каждая строчка евангелія, каждый текстъ, каждый варіантъ изучены со всевозможной тщательностью. У насъ до послѣдняго времени воспрещались даже сочиненія Ренана; у насъ оффиціальное толкованіе вопросовъ религіи и евангелія было монополіей господствующей религіи и тщательно и ревниво оберегалось отъ свободныхъ изслѣдованій. Всякое дерзновеніе каралось, какъ государственное преступленіе, какъ политическая неблагонадежность. Полиція стояла на стражѣ благочестія, точнаго и неуклоннаго усвоенія религіозныхъ истинъ въ направленіи "вѣдомства православнаго вѣроисповѣданія". Это создавало лѣнивое бездѣйствіе оффиціально-православной науки, мѣшало свободному изслѣдованію и частныхъ лицъ.
Вотъ почему первыя же попытки свободнаго толкованія евангелія со стороны Толстого и другихъ вызывали смятеніе, ужасъ, крики негодованія, злобы и самое дикое преслѣдованіе. Вся бѣда въ томъ, что наша свѣтская наука освободилась на много лѣтъ раньше, чѣмъ религіозная ученость. И такъ какъ эта послѣдняя была подъ строгимъ надзоромъ невѣжественныхъ фанатиковъ и изувѣровъ, то интересъ къ ней не могъ развиваться и -- въ результатѣ -- глубокое равнодушіе нашего общества къ вопросамъ религіознаго сознанія.
Знаменитая реформа Петра I, фактически отмѣнившая живое соборное начало православной церкви и поставившая во главѣ ея чиновническую коллегію -- сдѣлала свое дѣло. Духъ религіознаго изслѣдованія и ревности, горячая преданность религіозной идеѣ -- были вытравлены изъ церкви. Она лишилась своей самостоятельности, была вомкнута въ кругъ государственныхъ учрежденій, смирилась передъ свѣтской властью, прониклась ея мѣняющимися интересами и настроеніями и утеряла душу живу {Вскорѣ угодливость іерарховъ оказалась такъ велика, что при Александрѣ I одинъ изъ митрополитовъ былъ мистикомъ.}. Восьмой членъ символа вѣры о соборности церкви (то-есть и о выборномъ началѣ въ отношеніи всѣхъ чиновъ церковной іерархіи) былъ отмѣненъ. А еще до конца XVII вѣка русскій народъ свято соблюдалъ это соборное начало, избирая священниковъ всѣмъ міромъ, а высшихъ іерарховъ соборами. Оттого-то возможна была встарину и ревность о вѣрѣ. Оттого-то и дерзалъ митрополитъ Филиппъ говорить съ амвона о злодѣйствахъ самого царя Ивана Грознаго.
Восьмой членъ символа былъ нарушенъ. А вѣдь ничтожнаго измѣненія одной запятой достаточно для отпаденія отъ истиннаго православія. Знаменитое включеніе слова, filioque раздѣлило всемірную церковь на Восточную и Западную. Гдѣ нарушенъ символъ, тамъ фактически отмѣнено и православіе. И старообрядцы это прекрасно понимали и понимаютъ... Ненормальное положеніе, въ которое поставлена было у насъ дѣло изученія религіи, отразилось и на дѣятельности Толстого въ этомъ направленіи.
Прежде всего ему пришлось работать по цѣлинѣ. Ни въ интеллигентномъ обществѣ, ни въ русской наукѣ онъ не нашелъ никакихъ матерьяловъ, никакой подготовленной почвы. Отсюда -- необходимость громаднаго труда по собиранію матерьяловъ и изученію опыта западно-европейской науки.. Толстой не останавливается передъ трудностью задачи. Онъ любитъ итти по цѣлинѣ. Онъ слишкомъ вѣритъ въ свои силы, чтобы остановиться передъ громаднымъ трудомъ. Онъ готовъ личными своими силами выполнить работу всего человѣчества. Онъ никому не довѣритъ и части своихъ выводовъ. Толстой изучаетъ греческій языкъ, ѣздитъ въ Москву заниматься подъ руководствомъ раввина древне-еврейскимъ языкомъ, изучаетъ и сличаетъ рукописи и варіанты.