Можно было съ увѣренностью сказать напередъ, что, при всей талантливости великаго писателя и громадной его трудоспособности, работа не выйдетъ вполнѣ совершенной. Мало изучить языки. Нужно усвоить все богатство культуры народа, по скольку она отслоилась въ языкѣ. Слово, какъ виноградная лоза; на немъ виситъ огромное количество ассоціацій идей и впечатлѣній отъ каждой исторической эпохи.

Слово -- спластанный, конденсированный конспектъ исторіи. Возьмите русское выраженіе подлинный (подъ линями), подноготная -- какое разнообразное значеніе давалось этимъ словамъ въ разныя эпохи русской культуры. Старинное прелесть означало грѣховный соблазнъ. Еще Пушкинъ употребляетъ слово трудъ въ иномъ смыслѣ, чѣмъ обычный теперь:

Сулитъ мнѣ трудъ и горе,

Грядущаго волнуемаго море.

Разбираться въ толкованіи текстовъ съ лингвистической и историко-филологической точки зрѣнія громадный трудъ, предполагающій совмѣстную работу многихъ ученыхъ, поколѣній и школъ. Но Толстой желаетъ до всего дойти самъ. Нужды нѣтъ, если при этомъ приходится открывать америки и изобрѣтать порохъ. Амфитеатровъ разсказываетъ въ своей статьѣ о Толстомъ, какъ нашъ великій писатель прочелъ какъ-то свою статью о деньгахъ проф. Чупрову и проф. Янжулу, и крайне былъ удивленъ, когда узналъ, что его статья блестяще выражаетъ по данному вопросу давно устарѣвшія воззрѣнія физіократовъ. Не удивительно, если и въ изученіи и толкованіи евангелія Толстой не разъ открывалъ америку, а часто и ошибался. Толстой оправляется отъ каноническаго текста четвертаго пятаго вѣковъ, когда христіанство шло уже на буксирѣ у римскихъ императоровъ и подпадало вліянію римскаго закона, съ которымъ его сблизилъ Павелъ. Но крѣпко держась за евангельскій авторитетъ, Толстой не стѣсняется съ текстомъ. Его методъ возстановленія подлиннаго текста въ высшей степени оригиналенъ и простъ. Толстой создаетъ свое евангеліе не по авторитету откровенія, въ которое онъ не вѣритъ, а по сходству съ идеями добра у лучшихъ людей міра -- Моисея, Конфуція, Будды, Сократа, Паскаля, Спинозы, Фейербаха, Лаотси, Марка Аврелія и др. Его толкованіе совершенно свободно отъ гностицизма и мистицизма. Догматическіе и мистическіе элементы отпадаютъ у него, какъ наросты, только вредящіе здоровому корню. Не будь ихъ, думаетъ Толстой, и даже не будь Христа, то тѣ, которые теперь считаютъ себя христіанами, были бы, можетъ быть, безъ Христа лучшими христіанами. Итакъ Христа, какъ богочеловѣка, Толстой не признаетъ, его евангеліе богооткровеннымъ не считаетъ. Но евангельскій текстъ, очищенный отъ всего, что не согласно съ разумомъ, онъ считаетъ нужнымъ привлечь для авторитетности своего ученія и своего толкованія истинной религіи. Въ этомъ нельзя не замѣтить противорѣчія. Догму и откровеніе Толстой отрицаетъ, а текстъ цѣнитъ, какъ незыблемый авторитетъ. Но при всемъ своемъ диллетантизмѣ Толстой совершилъ все же громадный и цѣнный трудъ. Многія ошибки, подлоги, намѣренныя искаженія въ евангеліи ему удалось выяснить {Что этихъ намѣренныхъ искаженій масса -- достаточно судить хотябы только по сличенію церковно-славянскаго текста евангелія съ русскимъ переводомъ. Такое слово какъ дондеже съ совершенно точнымъ смысломъ всюду переводится правильно: пока не, а въ текстѣ: Марія не зна Іосифа дондеже и т. д. это слово переведено: какъ вдругъ. }. Для русскаго обывателя, совершенно незнакомаго съ исторіей и критикой текста, съ раціоналистическими религіозными толкованіями западныхъ церквей и евангелическихъ ученій,-- все это можетъ показаться новымъ и пролить неожиданный и совершенно новый свѣтъ на многіе вопросы религіозной и церковной жизни. Нѣкоторыя догадки Толстого и указанія даже прямо проникновенны. Но утверждать, какъ дѣлаетъ это Минскій, что Толстой -- Лютеръ русской жизни, -- совершенно невозможно: время не то. Для роли Лютера нужно было родиться, по крайней мѣрѣ, на триста лѣтъ раньше.

Къ тому-же евангелическія воззрѣнія шли въ русскій народъ и непосредственно съ запада, гдѣ уже въ народныхъ движеніяхъ IX вѣка въ Арменіи, позже въ ученіи Виклефа и анабаптистовъ можно найти основныя черты евангелическихъ воззрѣній Толстого. У насъ уже въ XVI вѣкѣ было сильно социціанство. Раціоналистическіе секты стали быстро распространяться въ народѣ въ XIX вѣкѣ, несмотря на жестокія преслѣдованія со стороны духовенства и администраціи. Русскій штундизмъ опередилъ Толстого. Самъ Л. Н. Толстой указываетъ, что на его воззрѣнія имѣли громадное вліяніе два знаменитыхъ сектанта Сютаевъ и Бондыревъ.

Свои религіозныя воззрѣнія Л. Н. Толстой изложилъ въ массѣ солидныхъ трудовъ и брошюръ. Изъ нихъ болѣе важныя: "Исповѣдь" (1882), "Въ чемъ моя вѣра" (1884), "Такъ что-же намъ дѣлать" (1886), "Царство Божіе внутри насъ, или Христіанство, не какъ мистическое ученіе, а какъ новое пониманіе жизни" (1900), "Христіанское ученіе" (1902), краткій, но обстоятельный катехизисъ Толстого,-- "жизнь и ученіе Христа", "Мой отвѣтъ Синоду", "Что такое религія", "О жизни" и проч.

Если подвести вкратцѣ итогъ религіозно философскимъ взглядамъ Толстого, то нельзя не констатировать, что они далеко отошли не только отъ взглядовъ синодальнаго православія, но почти ничего общаго не имѣютъ и съ тѣмъ подлиннымъ православіемъ, какъ оно слагалось въ первые вѣка христіанства и закрѣплено вселенскими соборами. Въ этомъ отношеніи нельзя не признать за Синодомъ права указать на полную непринадлежность Толстого къ руководимой Синодомъ церкви. Весь трагизмъ синодскаго отлученія -- въ томъ, что, его при строгой послѣдовательности, пришлось-бы примѣнить ко всей русской интеллигенціи и всѣмъ, почти безъ исключенія, русскимъ писателямъ, начиная съ Пушкина, Бѣлинскаго, Тургенева и т. д.

II.

Въ главныхъ чертахъ воззрѣнія Толстого сводятся къ слѣдующимъ положеніямъ. Богъ -- это существо вѣчное, живущее внутри насъ, требующее отъ насъ справедливости. Богъ -- жизнь. Богъ -- любовь или же идеалъ, носимый человѣкомъ въ самомъ себѣ. Онъ -- міровое желаніе блага, являющагося источникомъ всей жизни. Богъ есть та сущность жизни, которую человѣкъ познаетъ въ себѣ и во всемъ мірѣ, какъ желаніе блага.