IV.
Пребываніе въ Петербургѣ было второй послѣ Казанскаго университета неудачей Толстого. Онъ былъ всюду принятъ съ распростертыми объятіями: герой, авторъ чудныхъ разсказовъ, свѣтскій человѣкъ,-- передъ нимъ раскрывались двери редакцій и аристократическихъ салоновъ. Толстой предпочелъ эти послѣднія и цѣлыми недѣлями пропадалъ въ гостяхъ у своихъ аристократическихъ тетушекъ и знакомыхъ. Кромѣ того немало увлекался кутежами, цыганами, картами.
Въ литературныхъ кругахъ онъ бывалъ рѣдко и съ писателями не сошелся. Такимъ образомъ Толстой остался въ сторонѣ отъ того освободительнаго движенія, которое вело къ освобожденію крестьянъ и великимъ реформамъ, онъ былъ чуждъ литературнымъ традиціямъ, озареннымъ не умирающимъ духомъ Виссаріона Бѣлинскаго. Нѣтъ достаточныхъ данныхъ, что-бы съ увѣренностью сказать, что статьи Бѣлинскаго были знакомы Толстому. Но Герцена онъ зналъ и относился къ нему вполнѣ отрицательно. Тогда уже Толстой высказывался и противъ Шекспира, отрицалъ значеніе Пушкина, возмущался Жоржъ-Зандъ. Нельзя не сознаться, что на литературные кружки Толстой долженъ былъ производить не особенно выгодное впечатлѣніе. Самоувѣренный, рѣзкій, самобытный, со своими теоріями самосовершенствованія, равнодушный къ освободительному движенію, враждебный женской эмансипаціи, безъ капли піетета къ великимъ авторитета,-- онъ не могъ не вызывать иногда чувствъ самаго искренняго раздраженія и антипатіи. Тщетно старался практичный Некрасовъ примирить всѣхъ сотрудниковъ своего журнала съ Толстымъ Его столкновенія съ Тургеневымъ подчасъ переходили въ открытую распрю и впослѣдствіи перешли въ прямую вражду и на многіе годы прервали связь между двумя замѣчательными писателями.
Толстой предпочелъ дружбу аристократа Фета, знакомство съ Катковымъ -- тѣсной связи съ русскими прогрессивными кружками "разночинцевъ". Были многія причины, по которымъ Толстой остался въ сторонѣ отъ лучшихъ литературныхъ кружковъ и традицій 40-хъ и 50-хъ годовъ. Прежде всего -- тотъ особый путь умственнаго развитія, которымъ шелъ Толстой; во вторыхъ разница лѣтъ: онъ былъ значительно моложе Тургенева и его друзей; эта вторая причина не мѣшала Толстому чувствовать себя въ кружкѣ нашихъ писателей большимъ, чѣмъ они, пессимистомъ. Усталость и мрачный взглядъ на жизнь, какъ результатъ духовнаго переутомленія ряда поколѣній,-- лишали Толстого того юношескаго воодушевленія, которымъ горѣли сердца нашихъ писателей и общественныхъ дѣятелей 50-хъ годовъ. Цѣлая пропасть отдѣляла пресыщеннаго аристократа, съ безсознательнымъ въ крови лежащимъ презрѣніемъ къ людямъ не comme il faut, отъ молодой русской интеллигенціи, изъ среды которой уже вышли Рахметовы со своимъ ригоризмомъ и народническимъ подвижничествомъ. Толстой былъ знакомъ съ Чернышевскимъ, Добролюбовымъ, М. Л. Михайловымъ, но они остались чужды его душѣ. Даже Тургеневъ -- изящный, образованный, культурный баринъ возмущалъ его своими "демократическими ляшками"! Кромѣ того Толстой отличался съ дѣтства большой мнительностью и подозрительностью. Эта послѣдняя черта сказывается не только въ личной жизни Толстого, но и въ его творчествѣ. У него даже воробей "сдѣлалъ видъ" что клюнулъ. Подозрительны казались Толстому и убѣжденія русскихъ писателей. Онъ имъ не вѣрилъ. "Я стою съ кинжаломъ или саблей въ дверяхъ и говорю: пока я живъ, никто сюда не войдетъ, -- вотъ это убѣжденіе, а вы стараетесь другъ отъ друга скрывать свои мысли и называете это убѣжденьями"-- такъ говорилъ Толстой своимъ литературнымъ противникамъ, и чувствовалъ себя правымъ, забывая, что дѣло писателя -- это слово и что даже поэтъ внѣ своего призванія "межъ дѣтей ничтожныхъ міра", быть можетъ, самый ничтожный. Какъ извѣстно впослѣдствіи Толстой хотѣлъ встрѣтить жандармовъ на обыскѣ въ его домѣ съ пистолетомъ, въ рукѣ. Образованіе Толстого въ эту пору было очень недостаточнымъ: за время отъ 20 до 35 лѣтъ Толстой прочелъ "Германъ и Доротея" Notre Dame de Paris, Тютчева, Кольцова, Фета, "Федонъ" и "Пиръ" Платона и поэмы Гомера. Изъ этихъ произведеній стихотворенія нашихъ поэтовъ имѣли на него "большое вліяніе" а остальныя -- "очень большое" {Бирюковъ т. I, стр. 270.}. Вотъ и весь литературный багажъ Толстого. Это немного...
Недовольный собой, свѣтскими салонами и литературными кружками, Толстой покидаетъ Петербургъ. Впослѣдствіи онъ самъ вспоминаетъ объ этомъ періодѣ своей жизни съ чувствомъ величайшаго отвращенія. Люди ему опротивѣли и самъ онъ себѣ опротивѣлъ. Толстой ѣдетъ въ Ясную Поляну (гдѣ продолжаетъ писать), а оттуда дважды выѣзжаетъ за границу (1857 и 1859). Заграницей -- рядъ интересныхъ встрѣчъ, посѣщеніе лекцій Дройзена, Дюбуа Реймона, знакомство съ Шульце-Деличемъ, Дистервегомъ, Ауэрбахомъ, Фребелемъ, изученіе педагогики. Въ общемъ, конечно, ничего систематическаго и послѣдовательнаго. Черезъ Герцена Толстой сближается съ Прудономъ, и, несомнѣнно, подпадаетъ подъ самое сильное вліяніе его анархическихъ идей, которыя, какъ нельзя болѣе, соотвѣтствовали и настроеніямъ Толстого, и его скептицизму къ общественной дѣятельности, и его вѣрѣ въ необходимость личнаго самоусовершенствованія и тѣмъ наслѣдственно пріобрѣтеннымъ предразсудкамъ, о которыхъ будетъ еще рѣчь ниже.
Пребываніе за границей связано съ двумя крупными для Толстого потрясеніями. Онъ присутствуетъ при смертной казни, и картина этого юридическаго злодѣянія потрясаетъ его до глубины души и заставляетъ его усумниться въ цивилизаціи. Существуетъ-ли прогрессъ, если и теперь возможны смертныя казни -- вотъ вопросъ, который ставитъ себѣ Толстой и разрѣшаетъ, какъ вѣрный послѣдователь Руссо въ отрицательномъ смыслѣ. Вліяніе Руссо и Прудона -- несомнѣнно самыя сильныя въ духовномъ развитіи писателя. Не даромъ въ 1901 году Толстой писалъ, что онъ перечиталъ всѣ 20 томовъ сочиненіи Руссо.
Второе сильное впечатлѣніе этой эпохи -- смерть любимаго брата Николая, заставившая его задуматься о смыслѣ жизни и о смерти, опредѣлившая самымъ рѣшительнымъ образомъ весь послѣдующій пятидесятилѣтній путь его жизни.
Толстой задумывается надъ вопросами религіи. Его ясная, чуждая всякаго мистицизма мысль ищетъ примиренія религіи съ наукой. Это примиреніе возможно только путемъ отказа отъ всего таинственнаго и чудеснаго въ пользу этическихъ задачъ и цѣлей.
И вотъ въ дневникѣ отъ 5-го марта 1885 года Толстымъ записаны слѣдующія знаменательныя слова:
"Разговоръ о божествѣ и вѣрѣ навелъ меня на великую, громадную мысль, осуществленію которой я чувствую себя способнымъ посвятить жизнь, мысль эта -- основаніе религіи, соотвѣтствующей развитію человѣчества, религіи Христа, но очищенной отъ вѣры и таинственности, религіи практической, не обѣщающей будущее блаженство на землѣ".