Въ этой записи Толстого -- все содержаніе его будущихъ религіозныхъ исканій, весь его евангелическо-христіанскій символъ вѣры. Двадцати семи-лѣтній юноша уже точно и опредѣленно сформировалъ все содержаніе своей будущей проповѣднической дѣятельности послѣднихъ сорока пяти лѣтъ своей жизни. Настолько невѣрны утвержденія самого Толстого о переломѣ, совершившемся въ немъ въ эпоху написанія "Исповѣди". Отрывокъ изъ дневника -- прекрасное доказательство той мысли, которую мы и отстаиваемъ въ нашемъ очеркѣ, -- что проповѣдническая дѣятельность Толстого -- явленіе не новое, не плодъ неожиданныхъ переломовъ, а прямое развитіе основныхъ настроеній Толстого, намѣчавшихся еще въ дѣтствѣ и вполнѣ созрѣвшихъ въ 27--28-лѣтнемъ молодомъ человѣкѣ.
"Громадная мысль" о созданіи новой религіи лежала подъ спудомъ около двадцати лѣтъ, отодвинутая въ глубь сознанія цѣлымъ рядомъ внѣшнихъ событій въ жизни Толстого. Прежде всего Толстой былъ, наконецъ, захваченъ потокомъ общественныхъ событій. Онъ дѣлается мировымъ посредникомъ, что вызываетъ только конфликты съ помѣщиками, доносы на Толстого и, въ концѣ концовъ, наѣздъ жандармовъ, которые, въ отсутствіи Толстого, рылись въ его бумагахъ, читали его письма и дневники. Это нарушеніе неприкосновенности жилища вызвало въ Толстомъ страшное негодованіе противъ администраціи. Въ Толстомъ заговорилъ старый баринъ, аристократъ, къ которому въ былое время исправникъ безъ разрѣшенія не смѣлъ явиться во дворъ...
Для характеристики Толстого болѣе цѣнна дѣятельность его по яснополянской школѣ. Здѣсь, какъ и всегда, Толстой выступаетъ вполнѣ самобытно и вопреки установившимся взглядамъ. Онъ оспариваетъ преимущества звукового метода и стоитъ за старый; но еще болѣе оригинально проявляетъ онъ себя въ школѣ, какъ педагогъ-анархистъ. Въ противуположность старой бюрократической школѣ, построенной на принципѣ повиновенія, дисциплины и полнаго умерщвленія въ дѣтяхъ самодѣятельности и духомъ свободнаго развитія способностей, Толстой строитъ школу на принципѣ полной свободы дѣтей и ихъ умственной самодѣятельности. Толстой учитель -- не руководитель, а только другъ и совѣтникъ дѣтей. Въ школѣ нѣтъ обязательныхъ часовъ занятій, нѣтъ задаванія на домъ, нѣтъ вообще уроковъ, обязательныхъ предметовъ, нѣтъ усилій направить дѣтское вниманіе на какую нибудь продолжительную работу. Дѣтская мысль прыгаетъ съ вопроса на вопросъ, а учитель пассивно устремляется за ней по волѣ дѣтей. Въ классѣ полный безпорядокъ. Кто лежитъ на полу, кто сидитъ, кто нависъ надъ плечомъ учителя. Идетъ непринужденная бесѣда... Но вотъ занятія надоѣли, или вдругъ въ дверяхъ появится мальчуганъ и крикнетъ, не обращая никакого вниманія на учителя: "ребята, ай-да въ баню" и школа вдругъ пустѣетъ. Учитель не успѣваетъ даже закончить послѣднюю фразу...
Нечего, конечно, и доказывать, что такая школа, совершенно отрицая порядокъ, дисциплину воли и мысли, въ концѣ концовъ надлежащей пользы принести не могла-бы. Задача воспитанія и образованія не только пріобрѣтеніе знаній, изученіе которыхъ должны быть вполнѣ систематичными, но и воспитаніе мысли, воли, чувства, порядка, воспитаніе извѣстныхъ общественныхъ и соціальныхъ навыковъ, которые не совмѣстимы съ принципами анархизма. Школа Толстого могла держаться нѣкоторое время только благодаря необычайной энергіи ея руководителя, но она осталась скорѣе примѣромъ и образцомъ барской причуды, чѣмъ указаніемъ для истинной постановки дѣла. Многіе принципы Толстого заслуживаютъ полнаго признанія: требованіе Толстого, что бы на дѣтей смотрѣли, какъ на разумныхъ и мыслящихъ существъ, отрицательное отношеніе къ наказаніямъ, защита самодѣятельности -- все это оцѣнено современной педагогикой. Послѣдніе десять лѣтъ на эту школу обратили вниманіе западные педагоги {Кросби. Д. Н. Толстой, какъ школьный учитель.}, но тѣ начала свободы и самодѣятельности, которыя внесены въ современную "свободную" школу имѣютъ мало общаго съ анархической школой Толстого. Такая школа не могла долго существовать, не могла оказывать и серьезную пользу дѣлу просвѣщенія, которому она обязана была служить. Толстой строилъ ее такой, а не иной по своей потребности въ оригинальномъ. Этой потребностью, и только ей, объясняется и попытка Толстого оспорить выгоды звукового метода преподаванія начальной грамоты, вмѣсто котораго Толстой пользовался старымъ буквослагательнымъ способомъ.
Вѣроятно и самъ основатель почувствовалъ безплодность своихъ усилій и ясно-полянская школа какъ то сама собою прекратилась. Толстой объясняетъ это личнымъ разочарованіемъ въ самомъ главномъ: онъ не зналъ, чему, въ сущности, слѣдуетъ учить; его біографъ говоритъ, что дѣло было прикончено, потому что всѣ ученики обучились тому, что было нужно,-- словно притокъ дѣтей школьнаго возраста навсегда прекратился... Намъ кажется, что Толстой усталъ отъ своей школы и къ тому-же былъ увлеченъ новыми интересами.
Въ 1862 году 23 сентября состоялась свадьба Толстого съ его неизмѣнной подругой до нашихъ дней С. А. Берсъ. Толстому было тогда 34 года, его невѣстѣ только 18 лѣтъ. Толстой былъ наверху блаженства. Всѣ подробности этой любви изложены съ глубоко-автобіографической вѣрностью въ романѣ Левина и Кити -- вплоть до знаменитаго объясненія начальными буквами словъ довольно длинной фразы.
Началась новая жизнь. Семья, многочисленныя дѣти {У Толстого 9 человѣкъ дѣтей, изъ коихъ младшій сынъ родился въ 1891 году.}, заботы о хозяйствѣ и поправленіи и улучшеніи матеріальныхъ средствъ -- отвлекли Толстого отъ общественныхъ дѣлъ, отъ мыслей о новой религіи. Но за то семейное счастье пробудило творчество Толстого. Въ 1867--1869 годахъ онъ написалъ "Войну и миръ", въ 1873 году появился его второй романъ "Анна Каренина".
V.
Двѣ великосвѣтскія эпопеи, написанныя Толстымъ между 1867--1873 году -- самыя крупныя и самыя замѣчательныя произведенія великаго писателя, разобраны уже достаточно подробно и не разъ въ русской критической литературѣ. Останавливаться на высокихъ художественныхъ достоинствахъ этихъ произведеній -- это значитъ повторять уже не разъ сказанное. Розановъ въ своей статьѣ о Толстомъ приводитъ слова одной дѣвушки: какое счастье жить, когда можно читать "Войну и миръ" Толстого. Восклицаніе, при всей своей наивности, глубоко вѣрное и правдивое. Читать эти романы -- большая радость: это все равно, что наслаждаться жизнью, ибо эти романы -- сама жизнь... Насъ въ данномъ случаѣ занимаютъ эти произведенія по стольку, по скольку въ нихъ отражается личность Толстого, по скольку въ нихъ намѣчается уже будущій соціальный и религіозный реформаторъ и по скольку можно выяснить почти полное тожество психологіи Толстого, какъ автора этихъ романовъ и, впослѣдствіи, автора религіозной и анархической системы взглядовъ. Въ этомъ смыслѣ романы даютъ цѣнный матерьялъ; передъ нами живая хроника аристократическихъ семей, въ которыхъ выросъ Толстой. Мы знаемъ, что двѣ родовитѣйшихъ русскихъ фамиліи соединились для того, что-бы передать Толстому все свое духовное содержаніе. Съ одной стороны -- графы Толстые, съ другой -- князья Волконскіе,-- Рюриковичи. Обѣ эти семьи дали цѣлый рядъ фамильныхъ воспоминаній, эпизодовъ и событій, цѣликомъ вошедшихъ, какъ матерьялъ, въ созданную Толстымъ грандіозную эпопею. Предки Толстого и ближайшіе родственники типичные аристократы -- феодалы pur sang. Гордые, надменные и независимые -- они косо смотрѣли на ростъ бюрократическаго централизма и были въ нѣкоторой оппозиціи Петербургу. Дѣдъ Толстого, со стороны матери, кн. Волконскій, изображенъ въ "Войнѣ и мирѣ", въ лицѣ старика Болконскаго, который половину жизни прожилъ у себя въ деревнѣ, потому что не хотѣлъ жениться на любовницѣ Потемкина. Онъ такъ и остался въ фрондѣ до самой смерти,-- презирая даже сановнаго и родовитаго князя Василія за то, что онъ якшался съ сильными бюрократами столицы. Отецъ Толстого, изображенный имъ въ молодомъ Ростовѣ, добрый, и веселый малый тоже былъ немного либералъ и не считалъ возможнымъ служить при Александрѣ I и Николаѣ I. Одинъ изъ Волконскихъ прославился своимъ отвѣтомъ Наполеону I. Другой -- извѣстный декабристъ.
Передъ нами старое стильное барство со строго опредѣленными, вполнѣ сложившимися отношеніями: бары и холопы. Бары барствуютъ въ наслѣдственной вотчинѣ, холопы служатъ и работаютъ. Деревенскій укладъ строго налаженный и въ немъ постороннимъ нѣтъ мѣста. Баринъ, сильный знатностью и связями, не давалъ въ обиду чиновникамъ, полиціи своихъ мужиковъ. Онъ самъ посылалъ ихъ "на конюшню", подвергая наказанію на тѣлѣ, но это въ счетъ не шло. Мужики не безъ гордости говорили "мы графскіе" и почесывая наказанныя части тѣла, знали, что за спиной у сильнаго барина, они какъ у Христа за пазухой. Баринъ накажетъ, баринъ и помилуетъ. Всѣ были сыты и болѣе или менѣе довольны. Всякій цѣльный укладъ жизни -- стиленъ и въ этомъ его своеобразная красота. Въ старинной барской деревнѣ не чувствовалось государство съ его принудительными формами. Правительство, начальство было что то посторонее, непріятное и ненужное. Чиновничій механизмъ казался чѣмъ то искусственнымъ, условнымъ. Бары чуждались чиновника и презирали его. Служебные интересы карьеры казались чѣмъ то жалкимъ и призрачнымъ. Въ семьѣ Толстого никогда не бывали чиновники и съ ними не имѣли никакихъ сношеній. Истинная жизнь -- только деревенская съ ея радостями и горемъ, трудомъ и весельемъ, и ея тяжелыми буднями, но и праздничными днями съ неизбѣжными качелями, хороводами и угощеніемъ орѣхами и сладкими пряниками. Совершенно правъ профессоръ Овсяннико-Куликовскій въ своей талантливой и тонкой книгѣ о Толстомъ, что тутъ, въ этой барско-мужицкой средѣ, сложился опредѣленный кодексъ мужицкой и барской морали, разцвѣла своя эстетика, свои духовные запросы. Весь соціальный строй выросъ изъ прочно-сложившихся отношеній баръ и рабовъ, имѣлъ свою логику и психологію, свое пониманіе "правъ человѣка" по отношенію къ барину и "правъ конюшни" по отношенію къ рабу. И съ этой именно точки зрѣнія написаны Л. Н. Толстымъ обѣ его эпопеи. И что еще важнѣе: эта точка зрѣнія, -- помимо воли и сознанія Толстого, легла въ его оцѣнку жизни, какъ фундаментъ будущей религіозно-философской и соціальной системы Толстого. Отказавшись отъ привилегій барина, Толстой не могъ побѣдить въ себѣ безсознательныхъ психологическихъ навыковъ аристократической среды, и вотъ почему въ его будущемъ міровоззрѣніи мы не найдемъ ничего, выходящаго за предѣлы деревенскаго, земледѣльческаго горизонта: ни рабочихъ, ни фабрикъ, ни чиновника, ни интеллигента -- разночинца, ни торгово-промышленнаго класса, ни государства со всѣми его органами власти не могъ и не хотѣлъ признавать независимый и гордый потомокъ феодала, привыкшаго къ полной независимости и свободѣ въ предѣлахъ своей наслѣдственной вотчины. Толстой могъ освободиться отъ идей господства, онъ съ негодованіемъ отвергъ впослѣдствіи все наслѣдіе барства, онъ охотно сталъ за уравненіе и баръ, и господъ передъ лицомъ одной морали и одинаково всѣмъ обязательнаго земледѣльческаго труда, но признать новыя соціальныя отношенія, новыя классовыя группировки онъ не могъ: инстинкты барина, психологическія настроенія, глубоко корнями вросшія въ подсознательной жизни человѣческой души -- мѣшали ему раздвинуть рамки стараго стильнаго, барскаго уклада въ соотвѣтствіи съ новыми соціально-экономическими отношеніями.