Въ образѣ Анатемы, "преданнаго заклятію" и не имѣющаго сердца, воплощенъ нашъ человѣческій разумъ (Ratio) -- раціонализмъ, живущій въ мѣрѣ, вѣсѣ, числѣ и навсегда обреченный на непостиженіе великихъ тайнъ безмѣрнаго, неисчислимаго, безконечнаго.
Тщетно ищетъ нашъ маленькій человѣческій разумъ, этотъ по истинѣ Анатема, какъ пробиться сквозь толщу чувственныхъ воспріятій въ міръ потусторонній -- нѣтъ способовъ заглянуть туда и сдѣлаться Богомъ, какъ хочетъ Анатема; но простой, немудрствующій лукаво еврей,-- бѣдный, но честный Лейзеръ силою своей любви пріобщается великимъ тайнамъ, становится безсмертнымъ въ великой "раскаленности огня".
Отвѣтъ, полученный Анатемой въ эпилогѣ, неясенъ, загадоченъ, мистиченъ. "Давидъ достигъ безсмертія и живетъ безсмертно въ безсмертіи свѣта, который есть жизнь". Этого безсмертія, можетъ быть, не понимаетъ и самъ Андреевъ, какъ не понимаетъ и не пойметъ никогда и Анатэма,-- но Андреевъ хочетъ вѣрить новой мистической истинѣ а не толковать её: мистическое -- всегда, вѣдь, непонятно, всегда алогично,-- не разлагается на подлежащія и сказуемыя, не укладывается въ мѣрѣ, вѣсѣ и числѣ.
Интересно то, что Андреевъ указываетъ положительный и притомъ именно религіозный выходъ. Міровая гармонія найдена. Андреевъ но пошелъ на путь имманентнаго субъективизма, ни на путь ницшеанства. Онъ примкнулъ къ тѣмъ, кто ищетъ объективной цѣлесообразности міра, и при томъ къ сторонникамъ мистической теоріи прогресса, вѣрующимъ въ высшій разумъ.
"Анатема" -- первое произведеніе Андреева, которое можно съ полнымъ основаніемъ назвать вполнѣ религіознымъ произведеніемъ. Не только ничего кощунственнаго нѣтъ въ немъ, но именно, наоборотъ,-- утвержденіе жизни на религіозной основѣ. И нужно много тупости, озвѣрѣлаго невѣжества, злобы и изувѣрства, что-бы утверждать обратное и требовать преслѣдованій.
Никакихъ кощунственныхъ сближеній и аналогій. Въ этомъ смыслѣ Авдреева. можно укорить развѣ только въ томъ, что онъ выбралъ слишкомъ мизерный сюжетъ для той дѣли, которую преслѣдуетъ Анатема -- метнуть въ небо, какъ камень изъ пращи, трагическую исторію неправдъ жизни. Исторія Лейзера не посрамляетъ принципа любви. Четырьмя милліонами рублей, розданными по копѣйкѣ на душу, конечно, нельзя было осушить четыре океана слезъ, горя, крови... Благотворительность вообще, а тѣмъ паче неорганизованная, не можетъ дать міру спасеніе.
Исторія человѣчества могла бы дать Андрееву болѣе трагическіе эпизоды -- хоть бы -- всю жизнь того народа, изъ среды котораго вышелъ не только Давидъ Лейзеръ, но и великая Жертва за человѣчество. Но мизерность и малозначительность сюжета уменьшаетъ лишь трагическій размахъ, а не измѣняетъ значенія идеи.
Лейзеръ -- простой человѣкъ, вопреки увѣреніямъ окружающихъ; онъ не творитъ чудесъ, и первый приходитъ въ ужасъ при мысли,-- кощунственной мысли,-- о чудѣ, на мгновеніе осѣнившей его подъ вліяніемъ жалости къ бѣдной матери, потерявшей ребенка. Лейзеръ цѣликомъ ушелъ въ дѣло благотворительности. Его окружаютъ калѣки, увѣчные, слѣпые, голодные, умирающіе. Только дѣти, къ которымъ питаетъ Лейзеръ глубокую нѣжность, скрашиваютъ тяжелую и подавляющую картину нищеты, убожества и вырожденія.
Но и дѣти -- не утѣшеніе: это дѣти тѣхъ-же бѣдняковъ и впереди у нихъ тѣ-же лишенія, то-же страданіе, та-же гибель. Давидъ Лейзеръ только благотворитель. Въ его дѣятельности нѣтъ мѣста красотѣ. Онъ о ней и не думаетъ. Давидъ, радующій людей, самъ не знаетъ радостей бытія: въ костяхъ у него голодъ и смерть.
-- Ты всѣхъ позвалъ къ себѣ,-- говоритъ Роза отцу,-- ко не позвалъ красивыхъ! Ни уходитъ отъ отца. Нѣтъ мѣста красотѣ въ этомъ мірѣ убогихъ и придавленныхъ судьбою людей.